Епископ Никоней благосклонно воздел руки к темнеющему небу, благословляя грядущий религиозный излом Континента Крестоциркулем Архитектора, а пан Стефан Смиглы хлёстко выругался в усы, предвкушая кромешную резню. Заговорщики торопливо повернули обратно, растворяясь в белёсом сумеречном тумане Кенугардских меж....

Глухая предрассветная ночь двадцать восьмого червеня лета Огненного Рарога дышала зловещим, раскалённым безмолвием. До начала Великого съезда у Кенугардского Стола антов оставалось всего несколько часов. На Антской равнине, в глубоких лесистых оврагах всего в паре десятков вёрст к северу от белокаменных стен столицы, скрытая лавина заговорщиков Междуморья пришла в финальное движение.

Удушливое марево Огненного Рарога, смешанное с едким фитильным нагаром от сотен замаскированных костров, плотным саваном висело над лагерем гетмана Шуйского. Панцирные казаки и мидгардские наёмники, не звеня сталью и укрывая коней ветошью, замерли у цепей Вагенбургов. Все ждали условного знака.

Тишину вековой дубравы разорвал плотный, глухой гул, от которого задрожала иссушённая земля. Со стороны северо-западных просек, взрывая копытами ночную пыль, в расположение лагеря кучно и монолитно вошел огромный военный конвой. То были три свежих, регулярных полка, тайно прибывших из самого сердца Мазовецкого воеводства — личной конной и пушкарской вотчины Дома Корчинских. Впереди конницы, грозно поблёскивая в блёклом свете луны Дивии, мерно продвигались пешие шеренги мазовецких мушкетёров и закованных в железо наёмных жолнеров. Над их коваными шлемами лениво полоскались тяжёлые багряные штандарты с двуглавым орлом, увенчанным Крестоциркулем Вселенской веры.

Навстречу прибывшему авангарду, накинув на воронёную мисюрку тёмный дорожный плащ, поспешно вышел сам гетман Шуйский. Его седые усы яростно дрожали от нарастающего тактического возбуждения.

Из седла могучего мазовецкого жеребца размашисто соскочил предводитель новоприбывших сил — верховный воевода Мазовии, рослый, закованный в зеркальные вестготские латы магнат с хищными шляхетскими чертами лица. Он сорвал с головы парадный шлем, окинул лагерь колючим взглядом тёмных глаз и, сделав широкий шаг навстречу Шуйскому, громогласно, с леденящим торжеством возгласил на шляхетском наречии:

— Да здраве будет род Корчинского! Да воссияет вновь коронное знамя от моря до моря!</p>

Гетман Шуйский крепко, со скрежетом кованых перчаток пожал руку воеводе, увлекая его под прохладные шёлковые своды своего тактического шатра, где на дубовой плахе стола была раскинута подробная карта Кенугардского детинца.

— Приветствую тебя в наших оврагах, пан воевода! — глухо, леденящим шёпотом произнёс Шуйский, водя пальцем по пергаменту канцлера Выговского. — Твои полки пришли вовремя, Архитектор нам свидетель! До начала генеральной Рады у Славутича остались считанные часы, и Чурила Плёнков уже намертво стянул петлю заговора внутри городских застав. Рапорт мне на бочку, воевода: сколько мушкетов и сабель ты привёл из Мазовии? И каков настрой жолнеров перед славянской баней?

Мазовецкий воевода хищно улыбнулся, опёрся руками о дубовый стол и заговорил спокойным, но беспощадным числовым слогом, проводя финальную воинскую выверку сил:

— Я привёл строго три полка регулярного шляхетского рушения, пан гетман! Изголодавшиеся по большой войне и коронному золоту мужи. В первом полку под моим началом идут четыре сотни отборных мазовецких мушкетёров стагхолмской выучки, чьи ружья заряжены калёным свинцом. Второй полк — это три сотни тяжелобронированных жолнеров в готических кирасах Мидгардии, обученных штурмовать каменные заслоны накоротке. А третий полк — это вспомогательная сотня конных панцирных казаков для глубоких фланговых обходов и зачистки портовых причалов Кенугарда. Жолнеры злы, Люблинские житницы на Западе пусты из-за усобицы, и они готовы костью лечь, дабы выжечь Кенугардский тракт и вернуть величие Дома Корчинских!

Гетман Шуйский довольно сощурился, и его холодный взгляд зафиксировал новые, сокрушительные цифры скрытой коалиции:

— Отлично! Просто тактически великолепно, пан воевода! К нашему первоначальному лесному заслону в восемь сотен клинков — трёмстам панцирным казакам, ста Крылатым Гусарам и четырёмстам мидгардским аркебузирам Заморской слободы — и подошедшим четырём сотням шляхетских ратников с Запада теперь прибавились твои восемьсот мазовецких штыков и сабель! Итого под нашей прямой рукой в этих дубравах строго две тысячи регулярных, обученных воинов! А Чурила Плёнков прямо внутри детинца держит ещё пять сотен отборных штыков и девятьсот восемьдесят два наёмника Данилы Дира, коих епископ Никоней тайно перевербовал за кафийское золото! У славянских дикарей Радомира Бурелома и Полесья всего две тысячи витязей под крышей детинца — мы зажмём их в мёртвые тиски в самый разгар съезда!

Шуйский резко выпрямился, его ладонь с сухим металлическим звоном легла на эфес сабли:

— Полно медлить, паны! Рассвет Огненного Рарога уже окрашивает межи в багровый цвет. Начинаем движ к Кенугарду! Выводи полки из оврагов, Смиглы уже ждёт нас у ворот Заморской слободы! Мы растопчем Предвечный договор Антея, вырежем славянскую элиту до последнего мужа и сломаем Кенугардский Стол антов во славу Корчинских!

Мазовецкий воевода победоносно вскинул голову, и его хриплый шляхетский клич подхватили сотни глоток, выходящих из лесной тени. Лавина Междуморья пришла в движение, увлекая империю антов к неминуемому, кромешному пороховому взрыву Великой Междоусобицы.

Глава 10. Великий Излом.

Утро двадцать восьмого червеня 111 года ОВТ ворвалось в стольный град Кенугард удушливым, багровым маревом Огненного Рарога. В просторной палате Большого Кенугардского детинца, где когда-то вершил суд сам Первый Вождь Антей, а после него — престарелый Гостомысл Мудрый, воздух был густым и неподвижным. Каменные своды, искусно расписанные рунами предков, едва удерживали ночную прохладу, а в узкие резные окна-бойницы уже вовсю хлестал иссушающий полуденный зной.

В самом центре залы, на высоком помосте, пустовал колоссальный резной трон из морёного дуба, обитый потемневшим серебром. На кованой подставке перед ним, грозно и зловеще поблёскивая в лучах Рарога, лежали священные реликвии уходящей эпохи: тяжёлый стальной шлем Гостомысла с золотыми обручами и его знаменитый меч Лёд — фамильный клинок из хладного заговорённого железа, рукоять которого была перевита белой кожей. Над троном, тяжело и неподвижно обвиснув без ветра, висел Великий стяг Гардарики — огромное полотнище цвета грозовой тучи с вышитым золотом пикирующим соколом империи антов.

За колоссальным, подковообразным дубовым столом Собрания царила звенящая, грозовая тишина. Здесь собрался весь цвет расколотого Континента. Вдоль стен суровыми изваяниями застыли латные рынды Кенугардского круга с серебрёными бердышами и гридни Старшей дружины. За самим столом, хмуря седые брови, сидели старшие бояре Кенугардской Рады и молодые воеводы.

Князь Радомир Бурелом, чьё мужественное лицо превратилось в холодный гранитный монолит после вскрытия шляхетского подлога, сидел неподвижно. Его правая рука спокойно покоилась на эфесе фамильного меча из воронёной стали. По левую руку от него, бледная, но гордая, расправив хрупкие плечи, замерла шестнадцатилетняя княжна Ольга. Ппрямо за её спиной, подобно огромному лесному духу, нависал верховный воевода Огнеслав, чьи пальцы до белизны суставов сжимали рукоять шипастой булавы. Рядом с ними, скрестив крепкие локти, сидели полесский шурин Ярополк Клык и седобородый исполин Святогор.

Напротив них, у самого окна, лениво перебирая пальцами золочёные кубки, цедили хмельной мёд Лев Рык из Лемберга и Ладожский князь Рорик Нордид. Ближе к трону, опершись на серебряный Крестоциркуль Вселенской веры, замер в багряной сутане епископ Никоней, чей фанатичный, леденящий взгляд неотрывно буравил залесцев. У самого края стола, судорожно перебирая берестяные грамоты и утирая рукавом липкий пот, сидел старый боярин Вериквист.