Гетман Шуйский хмуро прищурился, взял со стола свежий берестяной свиток Коронного Ведомства и заговорил спокойным, но леденящим, числовым слогом, проводя строгую воинскую выверку:
— Сила у нас здесь скоплена малая, но сокрушительная, Стефан. Прямо сейчас в этих оврагах под твоей и моей рукой скрытно стоят три сотни кованых панцирных казаков, сотня регулярных Крылатых Гусар Междуморья и четыре сотни пеших мидгардских наёмников-аркебузиров, выкупленных Чурилой в Заморской слободе. Итого строго восемь сотен отборных, преданных лично коронному имени Корчинских штыков и сабель, не считая того сброда, коий Никоней готов поднять на Лысой горе. Мы насадим Кенугарду такой пожар, какого Славутич от века не видывал! Что же до нашего родного Междуморья... — Шуйский помрачнел, водя пальцем по пергаменту канцлера Выговского. — Там полнейший тактический капкан. Гражданская смута на Западе расколола 22-тысячную регулярную армию Сейма ровно надвое сталью, страна разрезана пополам.
Гетман перевёл тяжёлый взгляд на Смиглого и продолжил, взвешивая каждое слово:
— Фракция лоялистов Короны, коими верховодит дом Чернокрылов, удерживает четыре северных и восточных воеводства: Гнезненское, Поморское, Полоцкое и Подлясское. В их строю одиннадцать тысяч клинков — три тысячи гусар, три тысячи казаков и пять тысяч пехоты, плюс вся Коронная армада боевых галеасов в порту Гдань-на-Выше. Они намертво заперлись в каменных цитаделях Гнезно и Полоцка, удерживая выходы к Остбалтскому морю. Мятежные же магнаты дома Ягеллонов, против коих мы умышленно развязали эту резню, прочно оккупировали четыре центральных и южных региона: пахотный Люблин, степное Мазовецкое воеводство, холмистый Галич и саму столицу Вавель вместе с коронной казной. Под рукой Ягеллонов тоже ровно одиннадцать тысяч клинков: две тысячи Крылатых Гусар, четыре тысячи казаков и пять тысяч пехоты с вестготскими наёмниками. За три года усобицы внутренний раскол шляхты унёс жизни более четырнадцати тысяч регулярных ратников и подданных! Поля пашни сожжены, Люблинские житницы пусты, фракции намертво погрязли в интригах и режут друг друга на приграничных валах Быстрицы, совершенно обессилев!
Пан Стефан Смиглы оглушительно, глумливо расхохотался, запрокинув голову, и его хриплый гогот эхом покатился под сводами шатра. Он до крови закусил губу, победоносно стукнув кулаком по эфесу сабли:
— Аха-ха-ха! Хорошо! Как же это тактически великолепно, пан Шуйский! Идиоты Ягеллоны грызутся за власть с узурпаторами Чернокрыловыми, умывая Междуморье кровью, а Чурила Плёнков — единственный прямой наследник павшего Великого Дома Корчинских — их же собственными руками расчищает себе дорогу к престолу Вавеля! Коли славянская Тартария рухнет, а Кенугардский Стол антов будет сломан, Чурила вернёт величие Корчинских от моря до моря! Ждите... Ждите, паны! Скоро съезд двадцать восьмого червеня! В самый разгар Рады, когда Данило Дир и лесные дикари Буреломы вцепятся друг другу в глотки из-за пустующего Стола, наши восемь сотен клинков лавиной выйдут из оврагов и зажмут Кенугардский детинец в мёртвые тиски. Мы вырежем славянскую элиту до последнего мужа, растопчем Предвечный договор Антея и умоем этот Кенугард пороховым свинцом!
С этими словами гетман Стефан Смиглы резко развернулся, шурша потрёпанным жупаном, стремительно покинул шатра и снова вскочил в седло своего измученного жеребца. Огненный взгляд одноглазого заговорщика скользнул по ровным, безмолвным шеренгам панцирных казаков, готовых по первому зову обнажить сталь. Смиглы вонзил шпоры в бока коня и размашистым галопом полетел обратно на юг — назад, в дебри Кенугардской Заморской слободы, тайно ковать грядущий Великий излом Континента. Лагерь за его спиной снова погрузился в зловещую, выжидающую тишину, приближая Тартарию к неминуемому кровавому взрыву.
Спустя сутки, поздним вечером двадцать шестого червеня, удушливый, кроваво-красный закат Огненного Рарога окончательно утонул в мутных водах Данапра-Славутича. Кенугардский детинец замер в обманчивом, грозовом безмолвии, но за его белокаменными стенами, в густой тени пригородных весей, уже затягивалась шляхетская петля.
Чурила Плёнков, небрежно накинув на зеркальный нагрудник тёмный дорожный плащ, тайно вывел великого князя Данилу Дира далеко за черту городских застав Кенугарда. Кенугардский правитель, обливаясь липким потом в своём роскошном шёлковом кафтане, испуганно озирался на чернеющие дубравы. Вскоре из серых болотных испарений тумана к ним бесшумно вышли двое: епископ Никоней, чей серебряный Крестоциркуль зловеще поблёскивал в лунном свете, и рослый одноглазый гетман Стефан Смиглы с грязной повязкой на плече.
Данило Дир судорожно сглотнул, прижал шёлковый платок к дрожащим губам и, внезапно опустив голову в глубоком, почтительном поклоне, глухо произнёс:
— Господа! Я… принял сторону… Я знал, что это всё вы… господин Корчинский! — Голос Кенугардского князя прерывался от подкатившего к горлу страха, но в глазах блестела алчная жажда удержать Стол. — Я согласен быть с вами… Но… но я прошу остаться удельным князем при вашем правлении! Мой король!
Чурила Плёнков оглушительно, весело расхохотался, изящным жестом поправляя леопардовую шкуру на плече. В его тёмных, лисьих глазах сверкнула леденящая душу, сытая жестокость истинного леха, обретшего долгожданное величие своего павшего Дома.
— Не бойтесь вы, пан Дир! — лучезарно и хищно улыбнулся Чурила, сделав театральную паузу. — Я не буду Кенугардское княжество поглощать, скорее наоборот — я сделаю Кенугард равным как Междуморье! Будет уния! А Лемберг станет дочерней маркой! Лев Рык уже дал согласие, что его полк будет с нами! К тому же я получил письмо…
Хорунжий выхватил из-за пазухи пергамент с печатью Вавельской канцелярии и победоносно потряс им перед носом притихшего Данилы:
— К Шуйскому в овраги ещё идут силы от разочарованных солдат из Междуморья и наёмники из Остбалтии! И здесь мы уже скопили до пяти сотен наших солдат, не считая тех, кто стоит в лесах!
Гетман Стефан Смиглы злобно оскалился, инстинктивно поглаживая рукоять сабли. Заговорщики Междуморья, укрепив свой заслон заморским свинцом и ртутным подлогом Кенугарда, прямо у костров провели строгую воинскую выверку всех сил. Тактическая математика Корчинских выстроилась в сокрушительный, монолитный кулак.
К первоначальному скрытому заслону гетмана Шуйского в восемь сотен клинков (300 панцирных казаков, 100 Крылатых Гусар и 400 мидгардских аркебузиров Слободы) теперь стремительно прибавились новые полки. Подошедшие с запада разочарованные шляхетские ратники, уставшие от затянувшейся трёхлетней гражданской смуты Ягеллонов и Чернокрылов, а также безжалостные прибрежные наёмники Остбалтии составили ещё **четыре сотни сабель**. Вдобавок под прямой рукой Чурилы в самом Кенугарде и Заморской слободе тайно разместились **пять сотен отборных штыков**, готовых в разгар съезда ударить славянам в тыл. Плюс под заговор встали **девятьсот восемьдесят восемь регулярных ратников Данилы Дира** во главе с верховным воеводой Добрыней Любечанином и изменником Львом Рыком, коий намертво запер ворота Лемберга, отдав под Длань Архитектора свою дружину.
Итого сокрушительная армия триумвирата насчитывала **более двух тысяч шестисот кованых единиц регулярной стали и мушкетного свинца**, готовых зажать Кенугардский детинец в мёртвый Вагенбург и полностью выкосить славянскую Старшую Дружину.
— Ну что, святой отец, Стефан? — Чурила Плёнков хищно прищурился, устремив проницательный взгляд на багровые шпили Вселенского Вертограда Лысой горы. — Пазл завязался кровавый. До Великого съезда двадцать восьмого червеня осталось всего двое суток. Радомир Бурелом и Ярополк Клык свято верят, будто их таёжные волки слепы и прячутся за старыми заговорами предков. Они не ведают, что их гонец давно гниёт в торфяном болоте. Мы сломаем Предвечный договор Антея одним шквальным залпом, и пушнину Залесья, соляные варницы Мстислава Соловья и всю Гардарику заберём под золотой контракт Сейма Корчинских!
