Радомир резко вскинул руку, стальным жестом велев верному рынде понизить голос. Он цепко ухватил побратима за латный наплечник и увлёк его в глубокую, затенённую нишу каменного свода, подальше от глаз дозорных Добрыни Любечанина.

— Сам слово держу, Огнеслав, — глухо, леденящим шёпотом произнёс Радомир прямо в ухо воеводе, и его пальцы до хруста сжали суконный кафтан рынды. — Вериквист сейчас открыл мне такое, от чего земля под Столом антов трещит. Гостомысла Мудрого, прапраправнука Антея, медленно свели в могилу! Данило Дир годами втайне травил престарелого Вождя заморской ртутью. Яд выжег разум старца, и Данило, прикрываясь его безумным бредом, учинил ту кровавую резню в соборе и навязал Раде свою паршивую реформу, чтобы за кафийские солиды выкупить суверенную власть у Сейма!

Огнеслав аж зубами застучал от ярости, а его глаза округлились в полумраке ниши.

— Ах он пёс кенугардский, выродок ртутный... — утробно, со страшным презрением зарычал старый рында, инстинктивно вскидывая булаву. — Мать сыра земля, да как такое солнце терпит?! Предать кровь Антея ради южного золота менял! Позволь, княже, я прямо сейчас проломлю его холёный череп!

— Уймись, Огнеслав! Остынь! — Радомир силой опустил его руку со стальным оружием. — На одних речах старика Сейму горло не перерезать. Нас тут же объявят смутьянами, а ландскнехты Данилы зажмут полк в тиски. Нам нужно чётко ведать, сколько заговорённой стали мы сможем выставить, коли на съезде двадцать вoсьмого червеня вспыхнет открытая сеча. Считай сперва наших мужей, с учётом былых потерь и раненых.

Огнеслав хмуро прищурился, наизусть выдавая сухие цифры из свитков:

— На выходе из Китеж-Града под твоей рукой, княже, шло полторы тысячи отборных клинков Залесья. В стычке у Вагенбурга мушкетный залп казаков Смиглого унёс жизни четверых наших лучших витязей Старшей Дружины. Итого в строю у нас осталось ровно тысяча четыреста девяносто sexть боеспособных ратников, готовых переломить шляхетский накат. Двенадцать раненых сейчас в повозках обоза выхаживают лекари, они в сечу не встанут. Плюс шурин твой, Ярополк Клык, привёл окружным путём пятьсот отборных полесских гридней — мужи лютые, в туманах рождённые, костьми за пращуров лягут. Итого под нашей прямой славянской рукой в детинце — ровно одна тысяча девятьсот девяносто шесть мечей и топоров Залесья и Полесья. Рорик Ладожский со своей ратью лавирует, в заваруху не полезет, а Мстислав Соловей свои готские полки ещё только выжидает. На них в первые минуты рассчитывать не приходится.

Радомир Бурелом мрачно кивнул и зафиксировал новые, зловещие цифры вражеского заслона, коий они видели на тракте:

— А теперь считай тех, кто пришёл с нами. У Данилы Дира изначально шла тысяча воинов. Из них в лесных стычках разбойники и люди Смиглого уложили одиннадцать аркебузиров. Итого у Кенугардского князя осталось ровно девятьсот восемьдесят восемь ратников, включая конных гридней Добрыни Любечанина и мидгардских рейтаров в чёрных кирасах. Плюс две сотни Крылатых Гусар этого скользкого хорунжего Чурилы Плёнкова, коий так вовремя «спас» нас от заставы. Итого у них больше тысячи ста регулярных заморских клинков и мушкетов, готовых ударить в упор. И мы до сих пор не знаем, кто именно из магнатов Междуморья нанял одноглазого Смиглого и куда этот пёс сбежал с заставы, когда наши стрелы пробили ему плечо.

— Выходит, княже, — Огнеслав угрюмо сжал кулак. — Против наших двух тысяч славянских витязей у них больше тысячи кованых мушкетов и шляхетских сабель. И заговор этот Чурилы со Смиглым, коий мы по конским следам раскусили, зажмёт наш детинец в тиски в самый разгар Рады, коли мы промедлим.

— Истинно так, воевода, — Радомир Бурелом медленно опустил ладонь на эфес фамильного меча из воронёной стали, и его серые глаза сверкнули первородным, гордым огнём предков. — Но корни Буреломов держат землю крепче, чем их кафийские контракты. План наш прежний: до самого съезда — молчать. Дави лыбу Чуриле, извиняйся перед ним, коли Ольга просит, дружески хлопай Данилу по наплечникам, но полк держѝ в полной боевой готовности. Пусть думают, будто таёжные волки слепы. Я сегодня же ночью тайно пошлю берестяную весточку назад в Китеж-Град через полесских следопытов Ярополка. Пусть Ратибор форсирует Пушкарский приказ, отливает наши таёжные бомбарды и готовит «Чермошные сотни» к настоящей, большой усобице. Залесье встретит эту заморскую бурю огнём и сталью....

Глубокая ночь двадцать второго червеня укутала Кенугардские земли плотной, сиреневой мглой. На раскалённом за день Континенте марево Огненного Рарога наконец уступило место зыбкой, липкой прохладе. В малом походном шатре, укрытом в самой тени белокаменных сводов детинца, Радомир Бурелом торопливо выцарапывал руны на свежей бересте. Пальцы князя, привыкшие к тяжести богатырского меча, мелко подрагивали. Каждое слово ложилось на свиток тактическим грузом: он писал сыну Ратибору про благополучный приход в столицу к Славутичу, про страшный ртутный подлог Данилы Дира, открытый боярином Вериквистом, про спасительный славянский союз с шурином Ярополком и Мстиславом Соловьем, и — самое главное — про вести Рорика Нордида о шляхетском заговоре в Чернолесой волости. «Ратибор, корни крепи! Пушкарский приказ не глуши, лейте таёжные бомбарды. Нас обложили со всех сторон», — запечатал князь бересту личным изумрудным воском Буреломов.

Спустя четверть часа отрок-следопыт из полесских бродников Ярополка Клыка, бережно спрятав свиток за пазуху кожаного колета, бесшумно выскочил из малых ворот детинца. Его поджарый суходольский конь, чьи копыта были намертво обмотаны суконной ветошью, живой чёрной молнией пролетел спящие улицы Заморской слободы, перемахнул через пограничные рвы Столичной волости и скрылся в густых придорожных дубравах, уносясь на восток — к Китеж-Граду.

Отрок скакал во весь опор, не жалея коня, когда Кенугардские межи окончательно остались позади. Тракт вился узкой змеёй среди исполинских вековых деревьев, где ночной туман клубился над мшистой травой белёсым саваном. Внезапно тишину пралеса разорвал сухой, хищный свист. Из непроглядной чащи терновника вылетела тяжёлая стальная стрела, пущенная из заморского арбалета с воротовым механизмом. Болт с гранёным наконечником с ужасающей силой пробил кольчужный ворот отрока, насквозь прошивая горло. Юноша даже не успел вскрикнуть — лишь захлебнулся собственной кровью и кулем рухнул с седла на сырой мох, мгновенно испустив дух. Измученный жеребец испуганно взвизгнул, шарахаясь в сторону оврага.

Из серых испарений тумана, глухо звеня кованым железом, медленно выехали трое конников. Двое из них были латными мидгардскими рейтарами в воронёных кирасах, а посреди них на могучем чалом коне восседал человек в тяжёлой багряной сутане. Епископ кенугардский Никоней небрежно скинул с головы капюшон, и его холёное лицо исказилось брезгливой, торжествующей ухмылкой.

— Обыскать нечестивца, — гортанно, строго по купеческому контракту скомандовал Никоней, поправляя серебряный Крестоциркуль на груди.

Один из рейтаров соскочил на землю, бесцеремонно перевернул остывающее тело залесского гонца и вырвал из-за пазухи окровавленную берестяную грамоту, протягивая её священнику. Никоней развернул свиток, и его ясные, фанатичные глаза лихорадочно забежали по славянским рунам. С каждым прочитанным словом лицо епископа бледнело, а дыхание становилось прерывистым от нарастающего удушливого гнева. «Они всё знают... Про заставу, про ртуть, про заговор... Дикари лесные подкоп ведут под чертежи Курии!»

Никоней судорожно выхватил из седельной сумки огниво, высек искру и поджёг край бересты. Свиток вспыхнул яростным багряным пламенем, алчно пожирающим тактические тайны Буреломов, и спустя минуту епископ развеял серый пепел по ветру Рарога.

— Труп убрать! Живо! — ледяным, не терпящим возражений тоном приказал Никоней, накидывая капюшон обратно на глаза. — Киньте этого пса в торфяное болото, пущай навий лесных кормит. А коня уведите в Заморскую слободу. Буреломы должны думать, будто их вестовой просто сгинул в лесостепи.