Глухая, удушливая ночь двадцать первого червеня плотным саваном висела над столичным Кенугардом. Воздух, раскалённый за день яростным зноем Огненного Рарога, казался вязким и пах прокисшим ячменным элем, речным дёгтем и едким фитильным нагаром, тянувшимся со стороны Заморской слободы.

У массивных дубовых конюшен и бревенчатых казарм, где разместился пришедший с тракта залесский полк, мерно бодрствовали часовые. Витязи Старшей Дружины стояли безмолвными тенями, ладони с заговорённых рукоятей не снимая. Верховный воевода Огнеслав, только что вернувшийся из детинца после тяжёлого, грозового разговора с полешанами и Ладожским князем, мрачно шагал вдоль коновязей. Его огромная шипастая булава, окованная болотным железом, привычно покоилась на плече. В груди старого рынды всё ещё кипела ярость после дневной стычки с епископом Никонеем на Лысой горе. «Попы ряженые, за заморский свинец пращуров продавшие...» — угрюмо крутилось в его голове.

Внезапно из густой тени раскидистого прибрежного ветльника бесшумно соткался силуэт. Огнеслав мгновенно подобрался, рука со свистом перехватила топорище булавы, а из-за забрала шлема донеслось опасное утробное рычание.

То был князь Мстислав Соловей. Червонный правитель шёл один, без гридней и боярской свиты, накинув на расшитый парчовый кафтан простой походный плащ. На его тонком, хищном лице, освещённом лишь багряными углями догорающего сторожевого костовща, застыла маска лихорадочной, отчаянной решимости.

— Воевода! Можно на минутку?! — сиплым, сорванным шёпотом позвал Мстислав, торопливо вскидывая ладони, показывая, что не держит стали. — Прошу, выслушай!

Огнеслав замер, нависая над Червонным князем всей своей исполинской богатырской массой. Глаза старого рынды сузились, превратившись в две леденящие щели. В его памяти ещё слишком свежи были дневные наблюдения, как этот самый Соловей вальяжно сидел у окна детинца вместе с Лембергским Львом Рыком, безмолвно соглашаясь с безумием Данилы Дира.

— Чего тебе, Соловей? — глухо, с открытой лесной издёвкой прогудел воевода. Его бас заставил коней в стойлах испуганно прянуть ушами. — Али хмельной мёд в палатах детинца закончился? Или Данило Дир со своим скоморохом Чурилой тебя к нашему костру за новыми сказками послали? Говори быстро, князь, покуда мои ребята тебя в межу не вытолкали. Залесские волки чужую гниль за версту чуют.

Мстислав Соловей судорожно сглотнул, воровато огляделся по сторонам, проверяя, не косятся ли со стен латные кенугардские гридни Добрыни Любечанина. Он сделал шаг вперёд, едва не коснувшись кованой кирасы воеводы, и горячо, заговорщически зашептал прямо в лицо исполину:

— Воевода, передай Радомиру... это всё подлог! Поверь, не зря мой род — Соловьи! Здесь таится кривда! Поверь!!

Огнеслав даже не шелохнулся. На его суровом, покрытом шрамами лице заиграли желваки. Воевода лишь сильнее сжал кулак на рукояти булавы, а его взгляд налился такой свинцовой стужей, что Мстислав невольно отступил на полшага.

— Кривда, говоришь? — с утробным рыком процедил старый рында, подавшись вперёд всем корпусом. — Ты мне про измену шепчешь, Соловей? А не твои ли губы сегодня Даниле улыбались? Не ты ли днём на Раде кричал, что ошибки прежней власти червонных вепрей пора забыть ради новых заморских порядков? Знаем мы ваши соловьиные песни. Вы за кафийские солиды готовы кости дедов из курганов выкопать и Сейму Вавельскому продать! Уходи, князь, покуда сталь не заговорила.

— Постой! Послушай до конца! — отчаянно выдохнул Мстислав, хватая Огнеслава за наплечник полулаты. Его пальцы мелко дрожали от липкого страха, но в зрачках горел подлинный, первородный славянский огонь. — Я не сторонник шляхты и вашего дурака Данилы Дира! Шляхта думает, что я приползу к ним на колени, дабы избавиться от наследия Червонных Вепрей после того позорного поражения от Готии!

Огнеслав резко, стальным движением перехватил руку Червонного князя, заставив суставы Мстислава хрустнуть. Великан прищурился, вглядываясь в лицо Соловья. Слова червонца хлестнули по сердцу старого воина, заставив вспомнить страшную вековую обиду и Битву на Червонных бродах, где шестьдесят лет назад Лозница покраснела от крови славянских витязей.

— Ишь, как запел, пташка полуночная, — зловеще спокойно пророкотал Огнеслав, но булаву от груди червонца не убрал. — Не сторонник, значит? А чего же ты тогда подле шляхетского Чурилы трёшься? Чего Лембергского Льва под Данилу укладываешь? Твой удел шестьдесят зим под кабалой Совета Банкиров Кафии гниёт, соляные варницы за долги южанам отданы. Шляхта Междуморья спит и видит, как бы Кенугардский шлях себе подчинить. Кому ты лапшу на уши вешаешь, Соловей?

— Нет! — Мстислав яростно вырвал руку из железного захвата рынды, и в его глазах блеснула дикая, волчья спесь. Князь выпрямился, очерчивая ладонью невидимые южные границы: — Моё княжество граничит впритык на юге с Готией, а на юго-востоке — Дикое Поле... Я не повторю ошибок Червонных Вепрей! Всеслав Храбрый попёр буром на пушки, положил одиннадцать тысяч братьев в болотах! Я умнее. Шляхта — исконные враги панов и купцов Готии! А их мощь поможет мне против шляхты!

Мстислав Соловей тяжело, прерывисто дышал, его кафтан ходил ходуном. Он в упор смотрел на воеводу, открывая перед ним самую сокровенную, изощрённую тактическую изнанку Червонного Стола. Он собирался использовать геополитический таран купеческой республики Готии, чтобы стравить южное золото с каролюсами Вавельского Сейма и выжечь шляхетскую заразу руками их же собственных врагов.

Огнеслав долго, мучительно долго хранил молчание. Лицо старого рынды, освещённое багряными всполохами угасающего костра, казалось высеченным из столетнего тёмного дуба. В его разуме, привыкшем к суровой таёжной мудрости, тактический узел Мстислава связался прочно. Червонный князь не был предателем корней; он был хитрым, израненным долгами хищником, который вёл свою собственную, смертельно опасную игру на Великом съезде.

Воевода медленно, с глухим металлическим скрежетом опустил шипастую булаву на землю. Его тяжёлая, пахнущая костровым дымом латная рукавица мягко, но веско опустилась на плечо Мстислава Соловья.

— Добре, князь... — стальным, леденящим шёпотом произнёс Огнеслав прямо в ухо червонцу, запечатывая ночную беседу. — Сия дурь твоя крепка, как засечная черта. Лесная мудрость подсказывает: ты прав, в лоб шляхту не переломить. Твоё слово я Радомиру передам до единого вздоха. Но помни, Соловей: до съезда двадцать восьмого червеня — рот на замок. Дави лыбу этому павлину Чуриле, хлопай Данилу по наплечникам, но саблю держи наготове. Коли твои готские друзья измену в Кенугарде вскроют — мы своим железным «челом» подсобим. А теперь уходи в тень, покуда дозоры Любечанина нас не срисовали. Спать вполглаза, князь.

Мстислав Соловей согласно, угрюмо кивнул, растворяясь в белёсом сумеречном тумане Кенугардских меж так же бесшумно, как и появился. Огнеслав же остался стоять у коновязей, крепко сжав кулаки. Пазл заговора вокруг Кенугардского Стола обрёл новые, ещё более масштабные и кровавые очертания, увлекая империю антов к неминуемому пороховому взрыву.

Спустя час, когда третья ночная стража лениво перешагнула за полночь, Огнеслав наконец застал князя Радомира в малом переходе детинца. Залесский правитель шёл со стороны палат Посольского приказа, где только что тайно держал ряд с напуганным боярином Вериквистом. Лицо Радомира, выхваченное из темноты тусклым мерцанием настенной лучины, казалось высеченным из серого гранитного монолита, а желваки на скулах ходили ходуном от едва сдерживаемого Буреломова бешенства.

— Княже! — Огнеслав бесшумно, словно огромная лесная тень, вырос на его пути, придерживая рукой окованную булаву. — Едва дождался тебя. Дело есть, кровью пахнущее. Час назад ко мне у казарм тайно вышел Мстислав Соловей. Один пришёл, без гридней. Так вот, Червонный князь — не сторонник шляхты и не марионетка этого обалдуя Данилы! Он открылся мне. Его удел впритык зажат меж Готией и Диким Полем, и он трезво помнит тот позор и одиннадцать тысяч червонных витязей, что легли под пиками ландскнехтов на Червонных бродах. Мстислав умышленно давит лыбу Чуриле, надеясь использовать военный таран купеческой Готии, дабы их силой выжечь шляхетскую заразу, сбросить долги Кафии и уберечь свой Стол от Вавеля. Соловей в нашем заговоре, Радомир! Наш славянский блок крепок как никогда: мы, полешане Ярополка, Ладога Рорика и Червонное княжество Мстислава стоим в один узел!