Вокруг бурлила грязная, крикливая изнанка столицы: Заморская слобода Кенугарда задыхалась под иссушающим зноем Огненного Рарога, испуская тяжёлый запах речной тины, дегтярных пакгаузов, дешёвой солонины и прокисшего пива. По кривым, забитым тюками улочкам сновали пёстрые толпы чужеземцев — хитрые менялы-кафийцы в шёлковых тогах, обвешанные оружием готы и остготы, беглые ушкуйники и бродячие торгаши, не допущенные за белокаменный славянский порог детинца. Никоней, скрыв лицо под багряным капюшоном, бесшумно вошёл в полумрак огромной, прокуренной иноземной таверны.
В самом дальнем, тёмном углу заведения, укрывшись за бочками с привозным вином, сидел хорунжий Чурила Плёнков. Напротив него расположились двое заморских ветеранов, только что пришедших с караваном Данилы Дира — суровый капитан ландскнехтов-аркебузиров и латный ротмистр мидгардских рейтаров. Чурила, вальяжно откинувшись на спинку стула и поигрывая перстнями, вкрадчиво произнёс:
— Раненых я направил к лучшим заморским лекарям, об этом не кручиньтесь. А вас, господа, прошу помочь мне в одном деликатном деле на Великом съезде двадцать восьмого червеня!
Главари наёмников угрюмо переглянулись, и ротмистр рейтаров, хмуро звякнув воронёной кирасой, гортанно спросил на своём жёстком наречии:
— Какой аванс, хорунжий Плёнков? Наши люди проливали кровь на шляхе за кафийские солиды Данилы, и новый наём должен стоить дорого.
Чурила хищно ухмыльнулся, поправив леопардовую шкуру на зеркальном нагруднике:
— Двойной оклад в чистом кафийском золоте, господа! Плюс высокий статус при дворе и богатые земельные наделы в будущей Конфедерации, коя навсегда похоронит упрямый уклад лесных князьков!
Главари ошеломлённо приподняли брови, поражённые масштабом шляхетской щедрости:
— Даже так?.. А каков риск для наших полков? Нам не улыбается ложиться под топоры Старшей Дружины Залесья.
Чурила высокомерно хмыкнул, отпивая из кубка:
— Никакого риска, господа! Только лёгкая, приятная прогулка. Буреломы слепы и ни о чём не догадываются, а их полк будет зажат в тиски в самый разгар Рады.
Капитан ландскнехтов веско ударил ладонью по столу:
— Хорошо! Мы согласны! Наш свинец и пики к твоим услугам!
Чурила победно улыбнулся и звучно чокнулся с наёмниками тяжёлыми кружками с ячменным пивом.
Едва заморские офицеры поднялись и скрылись в проходе, из густой тени соседнего угла к столу бесшумно подсел рослый, бородатый одноглазый казак в потрёпанном жупане. Чурила ничуть не удивился, его глаза алчно блеснули:
— Рад видеть тебя, пан Стефан Смиглы! Как продвигается наш заговор в порту?
Одноглазый гетман Стефан Смиглы злобно оскалился, хитро зыркнув уцелевшим глазом:
— Да! Ловко мы их провели, Чурила! Таёжные волки Радомира свято верят, будто я лихой разбойник, бежавший в леса! А наши верные люди каждый день по сотне человек сюда, в Кенугард, под видом простых заморских купцов и наёмников стекаются. Пока глупые Ягеллоны воюют с коронным домом Чернокрылов на Западе, мы прямо здесь, под носом у Рады, накопим сокрушительные силы наших сторонников! Главное — Кенугард себе взять и сломать Предвечный договор! Лемберг уже наш! Лев Рык тайно сказал мне: «Моя дружина и Лембергские ворота — ваши!<p>Чурила Плёнков довольно потёр ладони, смакуя победу Сейма Междуморья:
— Отличный план, Стефан! Ты, главное, дальше сиди здесь тихо, в дебрях Заморской слободы, и не попадайся на глаза Буреломам и старому псу Огнеславу — они шкурой чуют измену.
Смиглы хлёстко сплюнул на земляной пол таверны:
— Так и будет! Буреломы не доживут до конца съезда.
В этот момент к столу подошёл епископ Никоней. Сбросив багряный капюшон вселенской веры, он со зловещей миной сел по правую руку от хорунжего. Священник опёрся на серебряный Крестоциркуль и леденящим шёпотом произнёс:</p>
— Вы должны помнить наш сухой контракт, пан Чурила! Когда шляхетская сталь очистит Кенугард от лесных язычников, я хочу быть единоличным главой Вселенской Церкви в Гардарике! Все соборы и Вертограды удела должны подчиняться моей воле и чертежам Курии Цезариона!
Чурила Плёнков лучезарно и хищно кивнул епископу, прижав руку к сердцу в фальшивом шляхетском поклоне:
— Будет, святой отец! Будет! Курия получит свои епархии, а мы — всю Гардарику.
Хорунжий наклонился ближе к заговорщикам и, хищно прищурив тёмные глаза, вкрадчиво добавил:
— Вы, святой отец, Стефан и ещё пара магнатов из Сейма — единственные, кто знает, что я прямой потомок Дома Корчинских! В этой смуте мы умышленно столкнули лбами идиотство Ягеллонов и узурпаторов Чернокрылов, чтобы их руками расчистить нам путь к престолу.
Интрига Междуморья, поддержанная заморским свинцом наёмников и фанатичным куполом Вертограда, завязала последний узел вокруг ничего не подозревающего каравана Залесья, приближая Кенугард к кровавой пороховой бездне.
Спустя два дня после этого, двадцать третьего числа месяца червеня, князь Радомир Бурелом неторопливо прогуливался по белокаменным переходам столичного детинца. Его мужественное лицо оставалось хмурым и сосредоточенным. Залесский правитель внимательно вглядывался в пёструю суету княжеского двора, упрямо размышляя о шляхетской петле заговора, коя стягивалась вокруг его Старшей Дружины перед самым Великим съездом.
Вдруг из тени массивной кованой арки Посольского приказа навстречу Радомиру бесшумно вышел немолодой, грузный боярин. Его дорогой парчовый кафтан, расшитый золочёными соколиными перьями, был небрежно расстёгнут у ворота, а бледное, иссечённое морщинами лицо покрывали капли липкого пота. Это был боярин Вериквист — один из старейших управителей Кенугардской Рады, ведавший тайными имперскими свитками.
Воровато оглядевшись по сторонам и заметив, что латные кенугардские гридни Добрыни Любечанина отвлеклись на коновязи, Вериквист поспешно подошёл к Бурелому. Старик цепко, дрожащими пальцами схватил князя за наплечник полулаты и заговорщически отвёл его в самый дальний, тёмный угол каменного перехода, скрытый прохладными сводами.
— Владыка Радомир... Гой еси, княже, — едва шевеля посиневшими губами, леденящим шёпотом прошептал старый боярин прямо в лицо Бурелому. — Послушай моё верное слово, покуда фитили заморских аркебуз на стенах не вспыхнули... Гостомысла Мудрого свели с ума!
Радомир даже не шелохнулся, но его серые глаза мгновенно превратились в суровые гранитные щели, а правая ладонь инстинктивно легла на холодную сталь фамильного эфеса. Боярин Вериквист, судорожно сглотнув, заговорил ещё тише, сбиваясь от липкого страха:
— Это всё Данило! Это его рук дело, Архитектор ему судья! Кенугардский князь втайне жаждал абсолютной легитимности и священного Стола Антея. Из года в год, день за днём, его верные слуги тайно добавляли в еду и питьё престарелого Вождя каплю заморской ртути! Яд медленно выжигал разум Гостомысла, лишая его трезвой памяти. А когда рассудок старца окончательно треснул и превратился в прах, Данило, прикрываясь его именем, втайне провёл ту самую позорную религиозную реформу!
Старый писарь Рады судорожно перевёл дыхание, утирая пот рукавом кафтана:
— Обезумевший, опьянённый ртутным ядом Вождь, сам того не ведая, учинил те страшные погромы и резню навий в соборе, о коих летописи дьяка Паламаря плачут! Он жёг древние капища Перуна, думая, что воюет с призраками Дикого Поля... А сразу после этого Гостомысл испустил дух в своём безумном бреду, оставив Стол пустым! Данило умышленно погрузил империю в пучину Перманентной Руины, чтобы славянские роды обессилели в усобицах, а он за кафийские солиды выкупил власть у Сейма! Только тише, Радомир... Никому ни слова, шпионы Курии повсюду. Дождёмся Великого съезда двадцать восьмого червеня, там вся измена и вскроется!
С этими словами испуганный Вериквист поспешно накинул подол кафтана на голову и стремительно растворился в полумраке коридора, оставив Радомира Бурелома один на один с новой, чудовищной правдой. Залесский князь долго стоял неподвижно, глядя на танцующее в окне-бойнице знойное марево Рарога. Пазл Кенугардской измены обрёл своё истинное, зловещее лицо, приближая Тартарию к неминуемому пороховому взрыву.
