У прибрежных причалов, пахнущих гнилой селёдкой, дёгтем и сырой тиной, Рорик неожиданно приметил выносливых суходольских коней под тяжёлыми сёдлами залесской выделки. Пройдя под прохладные дубовые своды портовой корчмы, Ладожский правитель застыл на пороге — за дальним растрескавшимся столом, хмуро цедя местное пиво, сидел сотник Передового полка Микула Меньшой.
Рорик Нордид удивлённо приподнял густую бровь, быстрыми шагами пересёк залу и веско опустил ладонь на плечо молодого вожака:
— Гой еси, Микула! Глазам своим не верю! Что ты со своими следопытами забыл здесь, на каменистых межах Остбалтии, когда князь Радомир Бурелом продвигается к Кенугардскому Столу?
Микула Меньшой стремительно вскочил со скамьи, почтительно поклонился Ладожскому князю и глухо, заговорщическим шёпотом произнёс, косясь на притихших у очага иноземных матросов:
— Здраве буде, князь Рорик! Беда пришла в наш дом, откуда не ждали. Наша застава в Чернолесой волости омылась кровью — в ночь на тринадцатое червеня хладники и великаны-кинокефалы Костяного Царя нарушили предвечные заветы и штурмовали наши просеки. Половина кованых гридней Твердислава легла костьми в первые минуты резни.
Ладожский князь побледнел как саван, его пальцы судорожно впились в рукоять меча:
— Мать сыра земля... Неужто Кар-Карок двинул свою чёрную рать на Китеж-Град? И как же вы устояли, парень?
Микула Меньшой яростно ухмыльнулся, и в его глазах зажглось Буреломово бешенство:
— Нас спасла мудрость дьяка Федьки и смелость княгини Ярославны! Наша матушка лично сменила шёлковое платье на чешуйчатую полулату и на закате четырнадцатого числа увела подкрепление на Северо-Запад. Мастера расчехлили тайные закрома: Залесье сотворило свои собственные, калёные огнеруницы и скорострельные арбалеты с круговым воротом! Мы выставили у руин заставы гуляй-городище из тридцати обозных повозок, стянули их цепями и шквальным пушкарским заслоном в капусту искрошили всю наступающую лавину чуди и болотных ящеров.
Рорик Нордид ошеломлённо переглянулся со своими офицерами, поражённый вестью о первом славянском огнестрельном оружии Континента. Микула же наклонился к самому уху князя, понизив голос до леденящего шёпота:
— Но пуще всего слушай про шляхетский подлог, княже! На рассвете шестнадцатого червеня сам алхимик Кар-Карок вышел к цепям обоза со стягом перемирия. Ворон открыл Ярославне страшную правду: набег на наши Суходольские житницы за золото каролюсов Сейма купили коронные заговорщики Междуморья! Воевода пограничного полка Арво Окаянный взял у них взятку и открыл рубеж. Кар-Карок описал кукловодов, коих видели его оглядатаи: один молодой наглый пан в леопардовой шкуре, а подле него — одноглазый бородач со шрамом. Прямо сейчас моя сотня устремляется в сторону Кроно-Леца ловить пса Арво, пока заговорщики Междуморья опутывают интригами самого князя Радомира по пути к Кенугардскому Столу.
Рорик Нордид тяжело вздохнул, и его лицо подёрнулось глубокой, суровой думой:
— Пазл завязывается кровавый, Микула. Теперь я чую, какая гниль ковалась за шляхетскими виршами на Кенугардском шляхе. Скачи во весь опор за Арво, а я немедленно разворачиваю коней на Юг, к Славутичу. Надо успеть предупредить Радомира Бурелома до того, как съезд двадцать восьмого червеня захлебнётся в усобице. С богами, сотник!
Витязи Залесья и Ладоги безмолвно пожали друг другу руки. Вскоре конный конвой Рорика Нордида на полном скаку устремился на юг по тракту, унося затаённую весть о пушках и измене к каменным палатам Кенугардского детинца.
Двадцать первого числа месяца червеня, едва залесский караван разместился под дубовыми кровлями Кенугардского детинца, шестнадцатилетняя княжна Ольга тайно покинула княжеские палаты и направилась к Лысой горе.
Поднявшись на вершину холма, девушка заворожённо замерла перед колоссальными каменными стенами Вселенского Вертограда. Изнуряющий зной Огненного Рарога, казалось, бессильно отступал перед мёртвым холодом, исходившим от монолитных плит собора вселенской веры.
Глядя на циклопические готические шпили, прорезавшие багровые небеса, и строгую, выверенную до дюйма геометрию арок, Ольга затаила дыхание. Заморская архитектура, столь непохожая на бревенчатые терема Китеж-Града, казалась ей величественной и пугающей одновременно.
Из прохладных глубин притвора навстречу гостье неспешно вышел сам епископ кенугардский Никоней. Облачённый в тяжёлую багряную сутану, расшитую золотыми законами небесной архитектуры, священнослужитель оглядел залесскую княжну и благосклонно развёл руки, приветствуя её:
— Приветствую тебя во Вселенском Вертограде Архитектора Вселенной, светлая Ольга! Я вижу в твоих глазах искру разума, готовую принять высший геометрический порядок Континента!
Ольга почтительно склонила голову, робко вглядываясь в холёное лицо Никонея:
— Владыка... Этот собор поражает воображение. У нас на Севере не умеют так укрощать камень.
Никоней самодовольно улыбнулся, поправив на груди массивный серебряный Крестоциркуль:
— Сие знание недоступно лесорубам. Я пять зим провёл в далёком Цезарионе, изучая священные Кодексы и догматы Вселенской Курии, прежде чем вернуться сюда, дабы принести свет истинного чертежа в эти тёмные славянские земли. Только сухой контракт небесной геометрии способен вывести Тартарию из трясины усобиц и вековой Руины.
Вдруг из тени притвора с тяжёлым, металлическим грохотом вырос верховный воевода Огнеслав. Старый рында яростно сжал кулак на топорище своей шипастой булавы, заслонив Ольгу широкой спиной, и гневно рыкнул прямо в лицо священнику:
— Ишь, негоже заморской поганью девке мозги засорять!
Никоней брезгливо отпрянул, его глаза вспыхнули яростью, а холёные пальцы судорожно вцепились в серебряный Крестоциркуль:
— Отступи, нечестивец! Ты — варвар лесной! Обычный дикарь, не способный узреть истинную Длань Небесного Зодчего!
Огнеслав громогласно, издевательски расхохотался, и его глубокий бас заставил вздрогнуть готические своды собора:
— Я варвар? А вы?.. Где ваш Архитектор? Не вижу! Покажи мне его, поп ряженый! Не можешь? То-то и оно! А я верю в солнце — оно на небе горит, греет землю и дарует жизнь, оно есть!
Воевода сделал шаг вперёд, буравя епископа яростным взглядом:
— Я верю в молнию — это яростный Перун карает изменников и выжигает шляхетскую спесь! Я верю в воду и лес — они реальны, их можно коснуться ладонью, они кормят наши волости! А ваш невидимый Архитектор — это просто брань и кривда, пустая заморская бумага, сотворённая лишь ради того, чтобы облопошить честный народ на купеческое золото и выкачать последние солиды в кабальные закрома Кафии!
Епископ Никоней багрово покраснел от ярости, его губы задрожали, а Крестоциркуль на груди ходил ходуном от прерывистого дыхания:
— Еретик! Богохульник лесной! Твои слова — удел дикой чуди! Изыди из храма, покуда Курия не предала твой род анафеме!
Огнеслав даже не взглянул на угрозы священника, обернулся к перепуганной княжне и властно взял её кобылицу за узцы:
— Пойдёмте, княжна! Негоже этого татя заморского слушать!
Ольга, бледная от страха, послушно последовала за старым воеводой, покинув готический притвор Лысой горы.
Епископ Никоней долго смотрел им вслед со ступеней собора, и в его разуме завязался узел удушливой, фанатичной злобы. Священнослужитель гневно думал о том, что эти залесские дикари со своими хвойными стягами и топорами — смертельная угроза для великой реформы Континента.
Их лесная упрямая воля, не желающая гнуться под кафийские векселя и чертежи Цезариона, должна быть сломана и растоптана. Никоней крепко сжал пальцы, решив, что на съезде двадцать восьмого червеня он сделает всё, дабы коронные гусары Сейма и аркебузиры Заморской слободы раздавили род Буреломов до самого основания.
Через пару часов после этого епископ Никоней покинул прохладные своды Вселенского Вертограда на Лысой горе и тайно направился в Заморскую слободу.
