Вокруг раскинулся раскалённый рыночный торг, звенящий монетами Кафии и Вавеля, зажатый между крепкими купеческими избами, бревенчатыми ремесленными мануфактурами, шумными славянскими корчмами и душными иноземными тавернами. По мощёным мостовым, лениво оглядываясь, расхаживали заезжие вестготы и остготы, менялы из Готии, гордые шляхтичи Междуморья и бюргеры из Вольных Полисов, прибывшие в Кенугард ради грядущего съезда.
Впереди, на высоком береговом холме, монументально высился белокаменный столичный детинец, увенчанный златоглавым княжеским теремом и грозным боевым теремом с просторной гридницей для Старшей Дружины.
К конной свите Данилы Дира, вспенивая копытами придорожную грязь, вновь подъехал верховный воевода Добрыня Любечанин. Богатырь хмуро осадил чалого жеребца, сухо кивнул правителю и гортанно произнёс:
— Гой еси, владыка Данило! Епископ кенугардский Никоней уже ждёт вас во Вселенском Вертограде на Лысой горе!
Данило Дир, торопливо утирая пот с лица шёлковым платком, быстро развернул коня к залесским гостям и приветливо махнул рукой:</p>
— Так, господа! Прошу вас ехать в детинец, прямо в трапезную палату, отдохнуть с дороги. А сам я скачу к епископу Никонею и потом загляну в Заморскую слободу к своим хоругвям. Пан Чурила! Вы тоже со мной!
Хорунжий Чурила Плёнков изящно поклонился Ольге из седла, хищно улыбнувшись из-под полей фетровой шляпы, и, шурша леопардовой шкурой, последовал за Данилой Диром и Добрыней. Их кони стремительно скрылись в толпе, унося затаённую шляхетскую интригу в сторону свинцового купола собора.
Верховный воевода Огнеслав проводил их долгим, недобрым взглядом, крепче перехватив рукоять шипастой булавы, и глухо прогудел на ухо Радомиру Бурелому:
— Ну, поехали, княже... Раз зовут в детинец, пойдём. Но нужно держать ухо востро. Не верю я этой кенугардской тишине, за каждым кафтаном измена чуется.
Шестнадцатилетняя княжна Ольга, до этого молча ехавшая в кольце залесских витязей, как заворожённая смотрела на высокие резные терема, готические шпили и пёструю заморскую толпу Кенугарда. В её ясных глазах, ослеплённых былинным величием, отразился неподдельный восторг. Она повернулась к отцу и восхищённо прошептала:
— Папенька, как тут всё чудесно... Краше и богаче, чем у нас в Китеж-Граде! Подлинная столица империи антов!
Радомир Бурелом медленно перевёл на дочь суровый, пронзительный взгляд своих серых глаз, и его мужественное лицо превратилось в холодный гранитный монолит. Он наклонился к её седлу и стальным, леденящим шёпотом произнёс:
— Доча... Не гонись за красивым видом. Авось, не всё то золото, что блестит на солнце. Порой природа всего сущего на Континенте бывает слишком двусмысленной. За этими белокаменными стенами и шляхетскими виршами скрывается гниль, коя готова сожрать наши Суходольские житницы и предать память пращуров ради кафийских солидов. Помни наши корни.
Ольга испуганно притихла, опустив голову и послушно тронув поводья кобылицы вслед за фамильным хвойным стягом Буреломов. Залесский полк из тысячи четырёхсот девяноста шести клинков Старшей Дружины мерно поднимался к воротам детинца, готовый намертво держать рубежи земли перед наступающим Великим изломом.
В просторную, прохладную трапезную палату Кенугардского детинца вошли князь Радомир Бурелом, верховный воевода Огнеслав и юная княжна Ольга. После удушливого зноя Кенугардского шляха и пыльных улиц Заморской слободы полумрак каменных сводов приятно овевал лица путников.
Навстречу вошедшим из-за дальнего дубового стола уверенным шагом двинулся высокий, худощавый мужчина лет сорока с тонкими, хищными чертами лица. Это был князь Ярополк Клык из Полесья — родной брат княгини Ярославны и шурин Радомира. Радомир размашисто шагнул вперёд и крепко, по-братски обнял родственника:
— Здраве буде, брат Ярополк! Рад видеть в добром здравии!
Ярополк Клык сдержанно и уважительно поклонился старому воеводе Огнеславу, а затем бережно прижал к себе Ольгу:
— Здраве буде, племяшка! Совсем взрослая девица стала, истинная Клыковская порода.
Следом за полесским князем из тени сводов выступил колоссального роста воин с окладистой, белой как лунь бородой. Тяжёлые кованые латы и массивные плечи выдавали в нём легендарного воителя — то был верховный воевода Полесья, богатырь Святогор. Он степенно поклонился Радомиру и Ольге, выражая почтение роду Буреломов, после чего шагнул к Огнеславу и сгрёб старого товарища в мощные объятия:
— Гой еси, Огнеслав! Сын Огнеяра! Жив ещё, старый волк!
В глубине трапезной палаты, у залитых солнечными лучами узких окон, сидели двое других правителей Тартарии. Мстислав Соловей из Червонного княжества, лениво перебирая пальцами золочёный кубок, и угрюмый князь Лев Рык из Лемберга молча цедили из тяжёлых кувшинов хмельной мёд и заморское ячменное пиво. Они лишь хмуро окинули взглядом вошедших залесцев и полешан, не спеша подниматься с лавок. Затаённый раскол и скрытое напряжение в преддверии съезда двадцать восьмого червеня невидимой пеленой застыли под каменными сводами Кенугардского детинца.
Князь Радомир Бурелом, воевода Огнеслав и юная Ольга тяжело опустились на резные дубовые лавки. Рядом с ними плотно сели шурин Ярополк Клык и седобородый исполин Святогор.
Радомир, устало опершись локтями о столешницу, глухо заговорил, рассказывая полесскому брату про их полный изломов путь по Кенугардскому шляху. Он процедил слова сквозь зубы, описывая растерзанный труп придорожного корчмаря, страшную гору гниющих под зноем тел мирных беженцев и внезапное нападение лесных лиходеев в лиственных доспехах. Отдельно князь помянул укреплённый заслон, из-за коего вышел одноглазый казачий гетман Ягеллонов Стефан Смиглы, и странное, фальшивое спасение, коие им явил хорунжий Чурила Плёнков со своими Крылатыми Гусарами лоялистов короны.
Ярополк Клык внимательно выслушал Бурелома, качнул худощавой головой и хмуро ответил:
— Да… Я слышал про смуту в Междуморье — магнаты там знатно режут друг друга за воеводства. Сам-то я шёл сюда, в Кенугард, окружным путём — через земли Полесья и Чернолесья, где хладники Кар-Карока держат свои рубежи. Кстати, проходя через вольные границы, я от купцов краем уха слышал, будто прибрежные каперы-гёзы затевают что-то недоброе… И Васька этот Буслаев со своими хольмгардскими ушкуями с ними в один узел вяжется, Тронхейм они уже разграбили. Кстати, Ладожский князь Рорик Нордид со своей ратью ещё не прибыл в детинец Славутича, его хоругвей на рейде не видать.
Старый богатырь Святогор веско обрушил циклопический кулак на дубовую доску стола, отчего кубки с мёдом жалобно звякнули:
— Этот Данило Дир — исконный предатель! Заморским псам из Курии и Мидгардии все заветы Антея продал ради их чертежей и пороха. Вековое славянское Капище на Лысой горе срубили под корень, все Предвечные уклады империи рушат под куполом своего Вселенского Вертограда!
Святогор гневно кинул короткий, леденящий взгляд в глубь трапезной, где у окна безмолвно цедили хмельное сусло Мстислав Соловей и Лев Рык Лембергский:
— Эти двое уже смирились с безумием Дира! Сидят, лавки протирают, пока Кенугард под чужую Длань ложится.
Огнеслав, сидевший по правую руку от Радомира, яростно ухмыльнулся и глухо прогудел своим глубоким басом:
— Я же тебе говорю, княже, этот Данило явно что-то затевает на съезде двадцать восьмого червеня! И ещё этот скользкий хорунжий Чурила, лех ряженый... Неспроста они вокруг Ольги кружат и ландскнехтов в Заморской слободе копят.
Ярополк Клык ободряюще улыбнулся племяннице, а затем твёрдо и открыто заглянул в суровое лицо Радомира Бурелома:
— Ничего, братья-славяне! Если что пойдёт на съезде волей усобицы — я с вами! И мой воевода Святогор, и моя верная дружина в пятьсот отборных полесских гридней, кои стоят лагерем у прясел детинца! Костьми за пращуров ляжем!
Радомир Бурелом молча и веско кивнул шурину, скрепляя кровный таёжный заговор двух славянских родов перед лицом надвигающегося Огненного излома.
