Данило Дир багрово покраснел от злости, его холёное лицо исказилось, а пухлые пальцы яростно впились в шёлковые поводья:</p>
— Негоже шрамами дедов мериться, рында Буреломов! Мой прапрадед бился за свободу Юга, а не прятался по лесам, как ваши засечные дозоры! Кенугард — сердце Тартарии, и закон контракта здесь превыше лесной дикости!
Князь Радомир Бурелом, ехавший во главе Старшей Дружины, хмуро покосился на Кенугардского правителя и сухо бросил сквозь зубы, даже не замедляя шага коня:
— Данило, ну чего ты взвился, как молодой мерин на меже? Мы же тебе чисто по факту говорим, без обиняков дедовских. Правду Огнеслав сказывает — Аскольд упустил Стол, потому что спеси в Кенугардской Раде всегда было больше, чем тактического ума.
Данило Дир сердито отвернулся, обмахиваясь платком, и глухо пробурчал в короткую бороду:</p>
— Вот погодите… Сами всё увидите, когда Вертоград покажется. А пока — вперёд, нам ещё ровно шесть суток ходу до самого Кенугардского детинца у Славутича!
Чуть позади них хорунжий Чурила Плёнков, притворно ухмыляясь, поправил леопардовую шкуру на зеркальном нагруднике. Его хищный, вкрадчивый взор, устремлённый на шестнадцатилетнюю княжну Ольгу, выдавал скрытое торжество — шляхетская петля вокруг каравана Залесья затягивалась перед самым въездом в стольный град.
Двадцать первого числа месяца червеня, когда иссушающее марево Фазы Огненного Рарога достигло своего раскалённого пика, объединённый караван наконец пересёк Кенугардские заставы и вступил в Заморскую слободу.
Справа от имперского тракта, уходя готическими шпилями в багровое небо, высился циклопический собор с огромным свинцовым куполом, построенный Курией Цезариона на Лысой горе — прямо поверх снесённого славянского Капища Перуна, Велеса и Святовита. Высокобортные вестготские когги и маневренные шнеки каперов лениво покачивались на речной глади у широкого берега Данапра-Славутича.
Отряд ландскнехтов и латных рейтаров, сопровождавший Великого князя Данилу Дира, организованно отделился от конницы. Позади был изнурительный, политый кровью путь по Кенугардскому шляху.
Их главный предводитель, поправив на воротнике кожаного колета стальную бляху, гортанно выкрикнул на своём жёстком вестготском наречии:
— Бюргер Дир! Будем ждать вас там, в слободе, с полной наградой за порез и раны! Ауф видерзейн!
С этими словами иноземное воинство вместе со скрипучими телегами обоза повернуло к воротам Заморской слободы, мечтая поскорее смыть пороховую гарь и вкусить ледяного ячменного пива. Огнеслав проводил их тяжёлым взглядом и глухо, из-под сурово сдвинутых бровей прогудел на ухо Радомиру Бурелому:
— Ну вот, княже... Изнурённый переходом отряд наёмников покинул нас. А теперь глянь-ка туда, на Лысую гору вблизи стен града... Там, где стояло раньше капище богов наших, возвышается этот готический собор. Это и есть Вселенский Вертоград Кенугарда, коим Данило нам очи колол?
Данило Дир самодовольно фыркнул, обмахиваясь шёлковым платком, и надменно поправил золотую цепь на кафтане:
— Да! Видите? По последней моде и технологиям Запада! Цивилизация! А не как у вас — всё деревянное в Залесье!
Верховный воевода Огнеслав яростно цыкнул сквозь зубы, отворачиваясь к хвойному стягу Буреломов:
— Вот же пёс ряженый... Пращуров предал за заморский свинец.
Шестнадцатилетняя княжна Ольга, заметив, как побагровело от ярости лицо старого рынды, поспешно вмешалась, пытаясь сгладить неловкость:
— Ну хватит, дядя! А Вертоград-то красивый...
Гарцующий в авангарде хорунжий Чурила Плёнков подхватил слова девушки, притворно и вкрадчиво улыбнувшись из-под полей шляпы:
— Да, княжна права! Истинно красиво!
Огнеслав угрюмо замолчал, уставившись безмолвным взглядом в гриву коня. Князь Радомир Бурелом, чьё мужественное лицо превратилось в суровый гранитный монолит после вестей о шляхетском подлоге на Севере, незаметно наклонился к седлу верного рынды и стальным шёпотом произнёс прямо ему в ухо:
— Да тише ты! Потерпи! Скоро съезд!
Караван медленно втягивался в огромные белокаменные ворота Кенугарда, унося затаённый гнев Залесья в самый эпицентр грядущей усобицы.
И вот наконец из дрожащего знойного марева Огненного Рарога проступили исполинские, неодолимые очертания великой твердыни. Чем ближе подходили герои к конечной точке похода, тем отчётливее открывался их взору стольный град Кенугард: колоссальные белокаменные стены со сторожевыми пряслами, неприступные башни детинца и бескрайняя, кипящая жизнью гавань у широкого берега реки Данапр-Славутич. На речной глади лениво покачивались сотни судов со всех концов Континента — резные славянские ладьи, купеческие шнеки и тяжёлые вестготские когги.
Прямо у подножия белокаменных стен града раскинулась колоссальная, шумная Заморская слобода, где исстари обитала чужеземная чернь, не допущенная за священный славянский порог детинца. На её узких, зажатых складами улочках крутился пёстрый и опасный сброд: суровые вестготы Мидгардии, хитрые менялы-кафийцы в шёлковых тогах, южные готы и остготы, купцы, наёмники всех мастей, торгаши и беглые.
Отряд ландскнехтов и латных рейтаров, сопровождавший караван, тут же организованно отделился от конной дружины Данилы Дира. Позади остался изнурительный, политый кровью путь по Кенугардскому шляху.
Их главный предводитель, поправив на воротнике кожаного колета стальную бляху, гортанно выкрикнул на своём жёстком вестготском наречии:
— Бюргер Дир! Будем ждать вас там, в слободе, с полной наградой за порез и раны! Ауф видерзейн!
С этими словами чужеземное воинство вместе со скрипучими телегами обоза повернуло к воротам Заморской слободы, мечтая поскорее смыть пороховую гарь, отдохнуть в прохладных тавернах и вкусить ледяного ячменного пива.
Караван же Буреломов мерно следовал дальше вдоль межи. Вдруг верховный воевода Огнеслав придержал поводья своего могучего коня и бросил тяжёлый, леденящий взгляд на Лысую гору, одиноко высившуюся вблизи городских стен. Там, где исстари стояло священное славянское Капище предков — где высились вековые дубовые кумиры Перуна, Велеса и Святовита, — теперь возвышался циклопический, давящий готический собор под огромным свинцовым куполом, уходящим шпилем в багровое небо Рарога.
— Это и есть твой Вертоград? — гневно и хрипло бросил Огнеслав, и его пальцы со страшной силой сжали рукоять шипастой булавы.
Данило Дир высокомерно фыркнул, обмахиваясь платком, и самодовольно поправил золотую цепь на шёлковом кафтане:
— Да, воевода! Видите? Построен по последней купеческой моде и великим технологиям Запада! Чистая геометрия Курии! Цивилизация! А не топорная дикость, как у вас — всё деревянное в лесных засеках Залесья.
Огнеслав яростно цыкнул сквозь зубы, отворачиваясь к хвойному стягу Буреломов:
— Вот же пёс ряженый… Пращуров предал за заморский свинец.
Шестнадцатилетняя княжна Ольга, заметив, как побагровело от ярости лицо старого рынды, поспешно вмешалась, пытаясь сгладить неловкость:
— Ну хватит, дядя Огнеслав! А Вертоград-то красивый… Законы Архитектора в нём величественны.
Гарцующий в авангарде хорунжий Чурила Плёнков подхватил слова девушки, притворно и вкрадчиво улыбнувшись из-под полей шляпы:
— Да, княжна права! Истинно красиво! Чистая, божественная симметрия линий, недоступная лесорубам!
Огнеслав угрюмо замолчал, уставившись безмолвным взглядом в гриву коня. Князь Радомир Бурелом, чьё мужественное лицо по-прежнему оставалось суровым и сосредоточенным под гнётом дорожных тревог, незаметно наклонился к седлу верного рынды и стальным шёпотом произнёс прямо ему в ухо:
— Да тише ты, Огнеслав! Остынь! Потерпи ещё немного... Скоро съезд двадцать восьмого червеня, там-то на Раде мы и посчитаем все их кафийские солиды и шляхетские кости. Держать строй!
Тяжёлые, окованные медью дубовые ворота Кенугарда с глухим, раскатистым скрипом распахнулись, и караван под прощальный клич портовой черни медленно втянулся на просторные улицы древней столицы. Иссушающий зной Огненного Рарога здесь, у прохладных разливов Славутича, смешивался со сплошным человеческим гулом и удушливой пылью. Всюду бурлила огромная, многолюдная толпа: юные горожане-поляне в чистых холщовых рубахах, крестьяне из пригородных весей, пригнавшие скот, богатые купцы и закованные в железо ратники.
