Ратибор подошёл ближе, бережно принимая поводья её полесской кобылицы, и преданно заглянул матери в глаза:
— Матушка… Значит, всё хорошо? Победа? Застава спасена?
Ярославна медленно опустила Изяслава на настил площади, сняла островерхий шлем и обвела собравшихся вожаков Залесья суровым, пронзительным взглядом своего рода:
— Рубежи наши выстояли, Ратиборка, но почивать на лаврах рано. Садитесь за дубовый стол, мужи, слушайте истинную правду о том, что творится на Северо-Западе.
Княгиня прошла в гридницу, устало опустилась на лавку и заговорила, пока дьяк Федька разворачивал чистую бересту для летописи:
— Нет никакого чернокнижия в Чернолесье, Федька. Владыка пралеса Кар-Карок — обычный учёный муж и сильный алхимик. Его хладники — это простые мужики из чуди, мазанные светящимся фосфором и поенные дурманом белладонны, а страшные василиски — лишь ядовитые болотные ящеры, коих мы огнеруницами в капусту искрошили. Кар-Карок сотворил этот миф, дабы уберечь свои бедные чащобы от заморского свинца и жадности шляхты. Набег на нашу Чернолесую волость — это вероломный шляхетский подлог! Воевода Арво Окаянный взял взятку золотыми каролюсами Междуморья у кукловодов Сейма. Коронные заговорщики умышленно стравили славян с Воронами пралеса, дабы спалить наши Суходольские житницы и парализовать тылы Буреломов, пока князь Радомир продвигается к Кенугардскому Столу! Мы заключили с Костяным Царём мирный пакт до весны сто двенадцатого года, а Микула Меньшой уже ушёл ловить Арво. Нам же пора готовить «Чермошные сотни» к настоящей, большой усобице.
Дьяк Федька испуганно замер, судорожно стиснув в пальцах гусиное перо, и на его бледное, измазанное чернильной сажей лицо набежала мрачная тень. Он медленно поднял голову на княгиню и заговорщически прошептал:
— Значит, это всё происки заморских рыцарей... Да... Время удачное... Накануне княжеского съезда в стольном граде Кенугарде...
Федька глубоко задумался, уставившись безмолвным взглядом на свежие, ещё сырые берестяные свитки.
Вперёд из-за дубового стола гридницы выступил старший боярин княжеской Думы — упрямый и суровый старик по имени Венхолд. Он поправил тяжёлую, отороченную собольим мехом горлатную шапку, хмуро огладил бороду и веско спросил, вглядываясь в усталые глаза Ярославны:
— Возможно ли, что на самом съезде вспыхнет открытая провокация или даже шляхетский мятеж, княгиня? Ежели коронные заговорщики решились ударить по нашим северным житницам, они не остановятся перед Кенугардским Столом.
Ярославна медленно покачала головой, и серебряные кольца её воинского оголовья глухо звякнули в притихшей палате детинца:
— Я мыслю, что нет. До самого съезда всё должно быть тихо. Будем ждать вестей с тракта. Наш полк и Старшая дружина Огнеслава начеку, Радомир так просто не даст обвести себя вокруг пальца. Федька... А больше не было никаких вестей с запада? Из Посольского приказа или от ладожских рубежей?
Худой дьяк суетливо покачал головой, поспешно утирая рукавом липкий пот со лба:
— Нет, княгиня! Нет! Сами ждём, ведь только двадцать первого червеня, по трезвому разуму и ходу обозов, они должны наконец прибыть в столицу к Славутичу! До этого дня гонцы из Кенугарда до наших лесов не доскачут.
Семнадцатилетний княжич Ратибор, до этого молча стоявший у княжеского Стола и сжимавший рукоять меча Духобора Второго, решительно шагнул на середину гридницы. Его ясные глаза сверкнули первородным, гордым огнём залесских Буреломов:
— Матушка, Федька... Надо дальше развивать Пушкарский приказ! Раз заморский свинец готов хлынуть на наши рубежи, мы встретим его своим громовым железом! Федька, пиши указ: в течение недели отлить ещё тридцать огнеруниц и скорострельных арбалетов, а также немедленно оборудовать большую литейную палату для наших собственных, таёжных бомбард! Будем сами крепить дубравы огнём!
Боярин Венхолд и старейшины Думы удивлённо и одобрительно загудели, переглядываясь. Волхв Берлогов веско стукнул костяным посохом о половицы, объявляя волю пращуров, а дьяк Федька, лихорадочно скрипя пером по бересте, споро вносил распоряжения молодого наместника в тайные книги Залесья, готовя империю антов к великому пороховому взрыву.
Пока в гриднице Китеж-Града ковались новые тактические указы для Пушкарского приказа, далеко на северо-западе Континента сотник Микула Меньшой и его сотня конных следопытов Передового полка уже миновали непроглядные чащобы Чернолесья. Преодолев завалы по тайным тропам, кои славянам открыл сам владыка Воронов Кар-Карок, витязи Залесья скрытно приблизились к суровым приграничным землям Остбалтии.
Впереди, сквозь сырую пелену наползающего с моря тумана, показался каменистый берег и Озерец Рижский — небольшой, обдуваемый штормовыми ветрами портовый городок эстов, дикой чуди и беглых славянских изгоев, стекавшихся сюда с разорённого Юга Континента. Здесь, среди покосившихся деревянных лабазов, пахнущих гнилой селёдкой и сырым дёгтем, Микула Меньшой и его люди упорно искали след беглого изменника — ушкуйника Арво Окаянного.</p>
Однако ни один человек в этой прибрежной глуши не мог сказать ничего путного. Торговцы пушниной и местные рыбаки испуганно отводили глаза, стоило славянам упомянуть имя Арво. Люди Озерца панически боялись как алхимической магии Чернолесья, так и закованного в монолитное железо воинства крестоносцев с Запада.
Микула Меньшой, кутаясь в промокший дорожный плащ, тяжёлым шагом вошёл в прибрежную корчму, где у очага грелись просоленные матросы, и швырнул на растрескавшийся дубовый стол серебряную кенугардскую гривну.
Старый угрюмый трактирщик, воровато оглядевшись по сторонам, торопливо смёл монету в карман засаленного фартука, наклонился к сотнику и тихо, едва шевеля губами, прошептал прямо в лицо славянину:
— Там, на западе, лежит Кроно-Лец — вольный полис каперов, а дальше — замок Мариенбург, крепость рыцарей Великого Ока. Если и искать вашего Арво Окаянного, то только в стороне владений рыцарей и шляхты Междуморья. Три дня назад похожий ушкуйный вожак со своей ватагой нагло прошёл мимо наших лабазов. Кони их были сытыми, мазовецкой выучки, а в кошелях звенело свежее золото Вавельского Сейма. Коли он взял каролюсы у панов, то побежит прятаться под защиту орденских аркебуз в Мариенбург, надеясь выменять верность на новые поджоги. Туда скачите, коли жизни свои не жалко.
Микула Меньшой хмуро сдвинул брови, и его ладонь крепче сжала рукоять боевого топора. Остбалтийский узел затягивался всё туже, связывая измену ушкуйника Арво, каперские шнеки Кайроса ван Теля и волевое решение княгини Ярославны в единый Огненный излом Континента. Сотня следопытов проверила подпруги коней и безмолвно двинулась на запад, растворяясь в сырых прибрежных туманах Остбалтии.
С шестнадцатого по двадцатое числа месяца червеня объединённый караван Радомира Бурелома, Данилы Дира и хорунжего Чурилы Плёнкова продвигался без особых приключений. Колонна мерно шла по накатанной колее сквозь сытые земли обширной Дверенской волости, мимо ухоженных полянских пашен и богатых весей, где южный зной Огненного Рарога по-прежнему плавил душный воздух Континента. Наконец, на самом рассвете двадцатого червеня, копыта двух тысяч четырёхсот семидесяти восьми коней с гулом пересекли глубокие пограничные рвы и вступили в Столичную волость Кенугарда.
Великий князь Данило Дир, картинно привстав на стременах своего обвешанного золотом жеребца, торжествующе повёл пухлой рукой в сторону раскинувшихся впереди бескрайних дубрав и заливных лугов:
— Ну вот мы и у рубежей нашей древней столицы! Которую основал мой далёкий предок, великий князь Дир!
Ехавший на могучем жеребце подле княжеских лошадей Огнеслав громогласно, раскатисто расхохотался, и его глубокий бас заставил вздрогнуть даже вестготских ландскнехтов в арьергарде:
— И то верно, Данило! Только забыл ты добавить, что Кенугард чуть было насовсем не потеряли ровно сто зим назад, во время той великой курганной сечи, когда твой прапрадед Аскольд Дир пытался быть героем и безумно попёр буром на стотысячную лавину Первого Вождя Антея! Кабы не полки Залесья да Клыки Полесья, кои вовремя приняли Предвечный договор и щитами прикрыли брод, лежать бы костям твоего прапрадеда под ковылём Дикого Поля без всякого Стола!
