Мидгардские наёмники угрюмо переглянулись из-под полей фетровых шляп, и в их глазах зажёгся алчный огонёк заморского наёма. Интриги Междуморья опутывали караван всё сильнее, превращая Кенугардский шлях в преддверие кромешной и кровавой усобицы всей Тартарии.
Пятнадцатого числа месяца червеня, когда нещадное Кровавое Солнце Рарога взошло над холмами, на пыльном тракте перед караваном внезапно вырос плотный конный строй. Железный заслон из полусотни латников перекрыл колею Кенугардского шляха.
Впереди этого конвоя, гордо выпрямившись в седле могучего чалого жеребца, ехал большой, широкоплечий воин с густой окладистой бородой, подёрнутой ранней сединой. Его лицо, иссечённое шрамами старых пограничных сеч, оставалось угрюмым и хмурым, а пронзительный взор из-под стального шлема тяжело придавливал всякого, кто смел поднять глаза.
Великий князь Данило Дир, заметив стяг с пикирующим соколом, радостно вскрикнул, пришпорил своего обвешанного золотом коня и стремительно подскочил к латнику.
— О-о! А это мой верховный воевода! Кенугардский богатырь Добрыня Любечанин!
Славянские витязи Залесья инстинктивно сомкнули щиты внахлёст, аОгнеслав, придержав своего вороного коня рядом с кобылицей княжны Ольги, медленно наклонился к плечу Радомира Бурелома. Старый рында прищурился, не выпуская из пальцев шипастую булаву, и тихо, но веско прогудел на ухо своему князю:
— Да, княже… Я его знаю. Шестнадцать зим назад, во время северных Ладожских усобиц, на пограничных рубежах я с ним пересекался — с ним, тогда ещё совсем юным, но уже лютым воителем. Но… сейчас до Посольского приказа доходили верные слухи, что он тоже принял заморскую вселенскую веру, нацепил Крестоциркуль и теперь всех нас, приверженцев исконных славянских корней, внутри презирает и считает дикой лесной чудью. Глаз с него не спускай.
Добрыня Любечанин сухо, без тени улыбки выслушал торопливый рапорт Данилы Дира о засаде лиходеев на границе, лишь сильнее сжав челюсти. Наконец, его хмурый, леденящий взгляд медленно перевёлся на Радомира, скользнул по хвойному стягу Буреломов и замер на Огнеславе. В глазах кенугардского богатыря мелькнуло мрачное, высокомерное презрение.
Ни слова не говоря залесским гостям, Добрыня демонстративно и хлёстко плюнул под копыта княжеских лошадей, круто развернул коня и размашистым галопом поскакал вперёд, увлекая за собой гремящую железом дружину. Пыльный вихрь на мгновение скрыл его широкую спину в мареве Рарога.
Данило Дир, смущённо кашлянув в шёлковый платок, поспешил сгладить неловкость и весело взмахнул рукой Буреломам:
— Ну, теперь всё в порядке, господа! Путь чист, дозоры Любечанина держат заслоны! Можем ехать дальше! Нас уже ждут в стольном граде Кенугарде, там вовсю началась подготовка к Великому съезду!
Караван послушно тронулся вдогонку за кенугардским авангардом. Хорунжий Чурила Плёнков притворно вздохнул, поправляя леопардовую шкуру, но его хищный взгляд, устремлённый на Ольгу, выдавал скрытую работу изощрённого шляхетского ума. До Кенугардского съезда двадцать восьмого червеня оставалось ровно тринадцать дней.
К исходу пятнадцатого числа месяца червеня, когда яростный и иссушающий диск Кровавого Солнца Рарога наконец скрылся за бескрайними таёжными увалами, объединённый караван Буреломов и Данилы Дира встал на ночлег. Лагерь обустроили близ деревянных затворов и частоколов города Дверения, посреди полянских меж и ухоженных пашен. Вестготские ландскнехты, изнурённые дневным переходом под зноем, тоскливо ругались на своём гортанном наречии, втихомолку чистя фитильные аркебузы и мечтая о хмельных погребах Заморской слободы.
Глухой ночью, когда лагерь окутал плотный белёсый туман, верховный воевода Огнеслав осторожно подошёл к княжескому шатру и негромко вызвал Радомира наружу. Отойдя к коновязям, где тихо всхрапывали кони, старый рында угрюмо огляделся по сторонам, проверил, не притаились ли в подлеске Крылатые Гусары Чурилы Плёнкова, и глухо прогудел на ухо своему князю:
— Дело есть, княже. Вся эта кенугардская тишина мне поперёк горла встаёт. В преддверии съезда я могу доверять только Рорику Нордиду из Ладоги да нашему полесскому шурину Ярополку Клыку... А вот насчёт остальных правителей Тартарии у меня на сердце чёрная изморозь. Лев Рык из Лемберга и Мстислав Соловей — они явно сторонники Данилы Дира и его заморской веры во Длань Архитектора. К тому же я не удивлюсь, если Соловей пойдёт в тайный союз с этими...
Огнеслав презрительно бросил короткий взгляд в сторону ярко полыхавшего шляхетского костра, у коего хорунжий Чурила, высокомерно ухмыляясь, чистил зеркальные латы:
— Ведь Червонное княжество после той страшной битвы у Червонных бродов шестьдесят одну зиму находится под удушающим экономическим влиянием Готии. А Готия — это же бывшая территория шляхты, коя откололась от Вавеля во времена падения Дома Корчинских. Мстислав Соловей вполне может пойти на сделку со Сеймом Междуморья и гусарами, дабы сбросить с червонных соляных варниц этих южных менял и купцов Кафии! А Лембергский князь Лев Рык под Данилу ляжет просто потому, что его удел находится в самом капкане — зажат меж Кенугардом, Междуморьем и железной Мидгардией.
Радомир Бурелом медленно поправил перевязь фамильного меча из воронёной стали и пронзительно уставился в ночную темень лесостепи:
— Я тоже в этом уверен, Огнеслав. Измена гнилью ползёт по палатам. Но не забывай главного — Васька Буслаев со своими ладьями уже стоит в тылу с Севера! Он штурмом взял Тронхейм, зажал Рорика Нордида и объявил Хольмгард вольной республикой. Коли съезд двадцать восьмого червеня захлебнётся, ушкуйники первыми двинут свою лавину на наши просеки. Нам нужно сберечь полк Буреломов и удержать Дверень. Спать вполглаза, воевода. Сабли держать наготове.
Вожаки Залесья безмолвно пожали друг другу руки. Ночь Огненного Рарога катилась к рассвету, приближая караван к Кенугардским вратам, за коими уже ковался излом всей империи антов.
Девятнадцатого числа месяца червеня, когда иссушающее марево Фазы Огненного Рарога достигло своего раскалённого пика, над медными стенами Китеж-Града наконец взвился густой шлейф дорожной пыли. В ворота детинца, уставшие от зловещего ожидания, с грохотом кованых копыт влетела кавалькада княгини Ярославны.
Из полутора сотен славянских ратников, ушедших в Огненный излом пять дней назад, обратно в столицу вернулся лишь малый конвой. Сотник Микула Меньшой и ровно сто конных стрелков авангарда прямо с пепелища заставы ушли по тайным тропам ловить беглого изменника Арво Окаянного. Ещё двадцати пушкарям Ярославна велела остаться на северо-западном рубеже, дабы помочь израненному воеводе Твердиславу и тридцати двум выжившим гридням удерживать просеки. Под началом княгини в город вернулся лишь обоз из двадцати восьми пустых повозок гуляй-городища, охраняемый тридцатью пушкарями и двумя Старшими рындами со знамёнами человека-медведя.
Весь Китеж-Град высыпал на площадь детинца. Люди плакали, завидев израненных, но живых воинов, воздевали руки к багровому небу и истово благодарили заступников-пращуров за сбережённые жизни ратников. С высокого теремного крыльца навстречу матери поспешно сбегали семнадцатилетний наместник Ратибор и худой дьяк Федька, коий от волнения едва не выронил чернильное писало.
Подле них, тяжело опираясь на заговорённый дубовый посох, стоял верховный волхв Берлогов. Старец огладил окладистую седую бороду, хитро прищурился на зелёные дымы Капища и громогласно провозгласил:
— Ну что, отроки? Я же сказывал: всё будет добро! Вековые дубравы Залесья морок пралеса не источит!
Главный боярин княжеской Думы, старый упрямый Венхолд, коий на Военном Вече громче всех требовал глухой осады стен, молча сделал шаг вперёд и низко, до самой земли поклонился Ярославне, признавая нерушимую силу рода Клыков Полесья.
В этот миг из-за кованой арки терема выскочил семилетний Изяслав. Увидев матушку, сменившую шёлковое платье на забрызганную алхимической гарью чешуйчатую полулату, мальчик с радостным кличем бросился через площадь и с разбегу прыгнул к ней прямо на руки. Ярославна крепко прижала сына к груди, целуя его светлые кудри, и её усталое, осунувшееся лицо наконец озарилось мягкой улыбкой.
