Сам Василий Буслаев шёл в первых рядах, взламывая ряды хускарлов, словно сухой таёжный сухостой. Золотые кудри ушкуйного вожака намокли от секущего дождя, выбившись из-под шлема, а его лихой, безумный взгляд заставлял феноскандийцев пятиться назад. Рядом с ним, круша стальные шлемы и дубовые щиты, рубил врагов великан Полкан, чей огромный боевой топор собирал обильную и страшную жатву в тесной толчее у ворот.
Конунг Ульф Снежноголовый, завидев разор своих оборонительных порядков, сам ринулся в сечу. Седые волосы ярла развевались на сыром морском ветру, когда он сошёлся с Василием лицом к лицу прямо на мокром дворе цитадели. Конунг нанёс мощный удар тяжёлым мечом, рассекая кожаный доспех ушкуйника, но Васька лишь дерзко ухмыльнулся, не зная страха перед ранами. Поймав Ульфа на противоходе, Буслаев наотмашь рубанул саблей, перебивая конунгу кольчужное плечо, а вторым, сокрушительным ударом пудового кулака свалил Снежноголового на залитые кровью камни и довершил дело сталью, оборвав жизнь правителя Тронхейма.
После гибели Ульфа оборона бондов окончательно рухнула. В Тронхейме начался тотальный, безжалостный погром. Ушкуйники и вятичи не щадили тех, кто держал мечи: пленных хускарлов и знатных мужей пачками волокли к гавани и заживо топили в ледяной воде залива, привязывая к шеям тяжёлые камни, чтобы пучина вечно хранила их верность конунгу. Город горел с четырёх концов, а дым от пожарищ смешивался с низкими дождевыми тучами. Кованые сундуки конунга были вытащены на площадь, склады с заморскими товарами вскрыты, а кони Ульфа угнаны к причалам.
Когда к полудню сеча полностью затихла, Василий и Полкан сидели на мокрых каменных ступенях разрушенного чертога конунга, наблюдая, как ушкуйники сносят добычу к ладьям. Полкан тяжело опирался на забрызганный кровью топор, вытирая рукавом закопчённое, мокрое лицо:
— Добре погуляли, Васька. Тронхейм дочиста разграблен, кованые лари полны солидов и серебряных гривен. Да только и наши парни костьми полегли. Семьдесят три удальца из хольмгардских и тридцать вятичей с концами ушли к праотцам, да ещё два десятка норманнов с Айсланда пучина забрала. Тяжёлые потери для нашей пятисотенной рати.
Василий Буслаев медленно вытер окровавленную саблю о шёлковый подол кафтана взятого в трофеи убитого конунга, сузил свои лихие золотые глаза и глухо, с суровой усмешкой ответил:
— Не кручинься, Полкан! Вольница дешёвой не бывает, за свободу от боярских законов и Столов всегда платят кровью. Потери восполним — на Кенугардском шляхе сейчас такая смута зреет после смерти Гостомысла, что к весне под наши знамёна ещё тысячи лихих людей сбегутся. Мы разграбили Тронхейм, умыли лавочников Остбалтии, а теперь пускай наши раны заживают. Будем сидеть в устье, копить силы и ждать, чем закончится этот великий съезд в Кенугарде. Коли князья погрязнут в делёжке власти — мы весь Север огнём выжжем. Направляй людей к ладьям, Полкан. Домой пора, в Хольмгард.
Спустя три дня на обратном пути к Хольмгарду поредевшая флотилия Василия Буслаева, состоявшая из речных ладей и широких боевых ушкуев, набрела у прибрежных скал на эскадру Вольных Полисов. Враг подстерегал ушкуйников в засаде, укрывшись за серыми утёсами на подступах к родным берегам. Эскадра ютландцев насчитывала до четырёх мелких парусно-гребных кораблей и два больших высокобортных нефа. То был регулярный флот Вольных Полисов, приписанный к гарнизону Кроно-Леца, а часть сил составляли наёмные каперы Остбалтии, шедшие под сине-бело-жёлтыми знамёнами Стагхолма.
Сеча вспыхнула внезапно, под затяжным, унылым дождём Огненного Рарога. Пороховые пушки ютландских нефов громыхнули, окутывая свинцовую гладь залива едким дымом и взрывая воду ядрами. Пользуясь тем, что тяжёлые заморские корабли застряли на мелководье, Василий отдал приказ идти на прорыв. Быстроходные ушкуи хольмгардцев, маневрируя между гранитными отмелями, начали стремительно сближаться с врагом, уходя от неприцельного шквального огня.
Буслаеву удалось совершить безумный, дерзкий манёвр: его головная ладья на полном ходу протаранила борт флагманского большого нефа. Полкан и вятичи первыми забросили абордажные крючья, с рёвом ворвавшись на чужую палубу. Пока норманны с Айсланда рубили каперских матросов в кастлях, ушкуйники подпалили пороховые погреба врага. Полыхая багровым пламенем и раскалываясь от внутренних взрывов, большой корабль Стагхолма начал медленно оседать на дно. Ватажники Василия, закрепившись на уцелевших ладьях, безжалостно палили калёными стрелами и тяжёлыми арбалетными болтами по тонущим ютландцам, кои в панике прыгали за борт прямо в холодную пучину.
Когда остатки разбитой эскадры Кроно-Леца поспешно отступили в туман, Василий Буслаев встал на носу покачивающегося ушкуя. Смыв дождевой водой копоть с лица и поправив намокшие золотые кудри, он лихо ухмыльнулся, глядя на тонущий остов нефа. Повернувшись к другу, Васька весело выкрикнул:
— Хорошая прогулка, Полкан… Ох, хороша! Давно я так саблю о заморское железо не тупил!
Могучий тысяцкий Полкан тяжело опёрся на окровавленный топор, шумно выдохнул сквозь усы и, глядя на буйного вожака, громогласно расхохотался:
— Эх, Васька! Буйная же у тебя голова, зато сердце дикое — настоящее, горячее! Аза-а-а-а-ха-ха! Насмерть лавочников напугал, теперь весть о твоих ушкуях до самого Вавеля долетит!
На палубе уцелевшего флагманского нефа разбитой эскадры Вольных Полисов царил разор. Дождевая вода Огненного Рарога смешивалась с копотью и кровью, медленно стекая в шпигаты, а обгоревшие снасти бессильно свисали с надломленной грот-мачты. Уцелевшие матросы спешно тушили тлеющий левый борт.
У кормового кастля, тяжело прислонившись к дубовому планширю, сидел старший офицер Лиги. Сукно его сине-бело-жёлтого камзола было разорвано на бедре, обнажая глубокую рубленую рану от славянского топора. Скрипя зубами от боли, офицер туго перевязывал окровавленную ногу куском грязного паруса. Рядом с ним, испуганно озираясь на туманный залив, замер младший палубный помощник.
— Снова этот Васька… — хрипло выплюнул раненый офицер, натягивая узел повязки так, что лицо его побледнело от судороги. — Проклятый бунтарь из славянского Хольмгарда… Мало нам было той Семидневной войны, мало позора у Каменного Волока шестнадцать лет назад! Король Ян Чернокрыл вытряс из Стагхолма миллион золотых солидов, а теперь эти речные разбойники жгут наши лучшие нефы прямо у приграничных скал. Латаем корабли, наводим порядок на палубе — и назад в Стагхолм! Хотя нет, сначала зайдём в Кроно-Лец, нужно сдать раненых в госпиталь гильдии и пополнить пороховые погреба. Если Великий Рад узнает, что мы упустили пятисотенную ватагу ушкуйников, нас всех лишат патентов.
Младший помощник судорожно сглотнул, вытирая мокрое от дождя лицо, и прижал к груди надломленный штурвальный спиц. Его голос сорвался на испуганный фальцет:
— Пан офицер… Всё ещё хуже. Один каперский корабль ушёл прямо во время сечи! Этот наёмный капитан, пират Остбалтии, коего мы наняли в Кроно-Леце, прямо на наших … на глазах порвал патент Лиги! Плюнул на шёлковый штандарт Стагхолма, развернул ладью по ветру и скрылся в тумане вслед за Буслаевым! Тьфу ты, сукины дети, у них на Севере ни чести, ни верности купеческому слову нет!
Старший офицер лишь бессильно опустил голову на окровавленные руки. Он трезво понимал, что Предвечный договор Антея окончательно мёртв, и хаос, выползающий из безвластной Гардарики, готов пожрать всю северную торговлю Вольных Полисов Ютландии.
Старший офицер Лиги, обер-магистр баталии Хенрик Стаг, превозмогая жгучую боль в рассечённом бедре, тяжело поднялся на ноги. Держась рукой за ванты и опираясь на верный гранёный кортик, он обвёл суровым, воспалённым взглядом палубу полыхающего нефа. Копоть и кровь запеклись на его сине-бело-жёлтом камзоле. Повернувшись к испуганному младшему палубному помощнику, фенриху строя Юргену, обер-магистр гаркнул во весь голос:
