Внешне Буслаев удался на славу — высок, коренаст, в плечах сажень, истинный удалец. Золотые кудри по шёлковому вороту вьются, борода густая, ухоженная, а взгляд всегда такой лихой, дерзкий и пронзительный, что робкие люди при встрече глаза в землю прятали. Красив парень, спору нет, да только за этой красотой лесной пожар прятался. С ранних лет для Васьки не существовало никаких стеснений, никаких границ или уездных законов. Он всегда делал только так, как ему самому вздумается, и ни единого раза не обращал внимания на тот вред, который приносили его буйные поступки. Опрокинет ли купеческую ладью на рейде, побьёт ли на торгу почтенных старост — ему всё божья роса.
Своими бесчинствами Васька быстро настроил против себя большинство хольмгардских родов и именитых купцов. Когда на Вече открыто заговорили о суде и кандалах, Буслаев медлить не стал. Он кликнул клич по портовым кабакам да таёжным просекам, собрал вокруг себя отчаянную, голодную до воли и золота ватагу из таких же бунтарей и ушёл на речных ладьях в низовья рек. И началась тогда на Севере настоящая потеха.
Васькина ватага не просто по лесам пряталась. Буслаев со своими парнями дерзко вышел прямо в холодные воды Остбалтского моря. Его ушкуйники первыми стали нападать на лютых остбалтских разбойников, кои веками грабили северные караваны, а затем переключились на богатые торговые флотилии Вольных Полисов Ютландии. Те самые лавочники из Стагхолма, что пушками своими шляхту пугали, горькими слезами умылись, когда Буслаев их высокобортные когги на абордаж брать стал. Васька не щадил никого. Он совершал стремительные набеги на рыбацкие деревни Остбалтии, безжалостно сражаясь против дикой прибрежной чуди и воинственных эстов. Саблей пробивал новые торговые пути, рубя законы Лиги в щепки. Кровью и морской солью крещён был этот буйный северный вожак.
Затем, набравшись сурового морского опыта и заматерев в походах, Василий вернулся в Хольмгард. Вернулся не с пустыми руками — его ладьи осели в воде под тяжестью богатой добычи, взятой у заморских купцов и прибрежных племён. В родном городе его встретили враждебно, но со скрытой, глубокой настороженностью. Времена бездумного озорства прошли: теперь Буслаев прослыл самым яростным и опасным вожаком ушкуйников на всём Севере, а его преданная ватага выросла до пяти сотен отчаянных, заколённых в боях удальцов.
Прежние законы Вече больше не имели для него силы. Чувствуя за спиной верные топоры пяти сотен соратников, Василий дерзко вызвал на открытый бой всю боярскую Раду Хольмгарда и вместе с ними — спесивого посадника Кенугарда, что пытался диктовать свою волю северным землям. Буслаев сошёлся с ними в жестоком кулачном бою прямо на торговой площади, под гул и крики многотысячной толпы. Один за другим именитые мужи и знатные гридни падали на утоптанную землю под сокрушительными ударами его пудовых кулаков. Одержав безоговорочную победу, Василий по сути стал нелегальным вождём Хольмгарда, заставив притихших бояр считаться со своей силой.
Однако тесные городские стены не могли долго удерживать буйный нрав северного удальца. Вскоре он снова повёл свои ладьи грабить богатые прибрежные уделы. Было это уже в те годы, когда Вольные Полисы Ютландии потерпели сокрушительное поражение в Семидневной войне и выплачивали королю Яну III Чернокрылу колоссальную дань. Ослаблением купеческой Лиги Василий воспользовался незамедлительно. Его ушкуйники совершили дерзкое нападение на стратегический остров Готландию, где находился один из богатейших оплотов союза — город-порт Готсберг.
Учинив там жестокий разбой, разорив склады и забрав кованые сундуки с кафийским золотом, Буслаев развернул свои ладьи обратно в бескрайние воды. Теперь его флотилия грозно правила в Остбалтском море и Феноскандийском заливе. Год за годом Васька неотступно сражался на водных путях: его люди брали на абордаж отдельные тяжелогружёные корабли Вольных Полисов и сходились в яростных схватках с быстроходными драккарами феноскандийских конунгов, не зная страха перед чужими мечами и заморскими богами.
Затем, после смерти Вождя Гостомысла Мудрого, Василий, как оказалось, совсем разошёлся и устроил уже открытый, беспощадный мятеж. Согласно слухам, пришедшим с севера, ушкуйники Буслаева перерезали всех кенугардских бояр и ту знать, в жилах которой текла кровь антов. Спустя всего неделю после кончины престарелого Вождя по всему Хольмгарду на виселицах уже висели казнённые бояре и знатные люди, пытавшиеся удержать старые законы. Для укрепления своей власти Василий привлёк на свою сторону вятских ушкуйников и толпы лихих людей. Земля вятская веками слыла бунтующей и дикой, сохраняя свой непокорный нрав даже во времена сурового владычества великих тартарских вождей, отчего тамошние сорвиголовы охотно пошли под руку хольмгардского удальца.
После этого кровавого погрома Хольмгард официально провозгласил себя независимой республикой, управление которой перешло к Совету господ и народному Вече. Старинный титул посадника мятежники сохранили, дабы не ломать полностью уклады, но вдобавок к нему учредили новый воинский титул — тысяцкий. Первым тысяцким Хольмгарда стал могучий богатырь-воин, бывший воевода города, а ныне — верный друг и соратник Василия, непобедимый боец Полкан. Этот таёжный исполин, встав на сторону бунтовщиков, возглавил сухопутное ополчение республики, превратившись в надёжный щит новой северной вольницы.
Затем Василий снова повёл свои хищные ушкуйные ладьи на тяжелогружёные корабли Вольных Полисов, сея разор на северных торговых путях. Недавно же его ватага совершила и вовсе неслыханное — Буслаев штурмом взял заморский Тронхейм, могучую прибрежную крепость феноскандийского конунга Ульфа Снежноголового. В ходе этой жестокой резни ушкуйники не знали пощады: людей заживо топили под лед, безжалостно вырезали всех, кто пытался держать оборону на замковых валах. Василий тогда окончательно разошёлся в своей дикой ярости, а вместе с ним кровавую жатву собирал и его верный тысяцкий Полкан, чей тяжелый топор не ведал промаха.
Вернувшись назад в Хольмгард с колоссальной заморской добычей, Василий затих. В данный момент ушкуйный вожак усердно копит силы в устье реки, собирает под свои знамёна новые сотни лихих людей и, скорее всего, выжидает итогов грядущего княжеского съезда в Кенугарде. Буслаев трезво понимает, что хаос безвластия развяжет ему руки, и как только южные уделы погрязнут в спорах за пустующий Стол Антея, его пятисотенная лавина двинется дальше — наносить новые сокрушительные набеги по всему побережью Континента.....
Пятнадцатое число месяца груденя сто одиннадцатого года от Основания Великой Тартарии выдалось на далёком Севере хмурым, серым, пропитанным сырым холодом Феноскандии. Пока на юге Континента земля шла твёрдыми комьями от удушливого зноя Огненного Рарога, здесь, у подножия неприступного Тронхейма, шумели затяжные холодные дожди, а свинцовые волны залива лениво бились о серые, покрытые скользким мхом скалы. Гранитная цитадель феноскандийского конунга Ульфа Снежноголового высилась над водной гладью грозным монолитом, но для пятисотенной лавины хольмгардских бунтовщиков эти вековые стены не стали преградой.
Штурм начался без предупреждения, в предрассветный час, под прикрытием плотного морского тумана. По сигналу Василия ушкуйники пошли на привал крепостных посадов единым накатом, взрывая сапогами сырой прибрежный песок. Ватагу Буслаева вели в бой не только отчаянные хольмгардские сорвиголовы, но и дикие вятичи, чьи топоры жаждали крови, а также наёмные норманны с далёкого ледяного острова Айсланд, приплывшие на северный зов ради богатой добычи.
Оборону Тронхейма держали верные хускарлы конунга в кольчужных рубахах и кованых шлемах, а также ополчение местных бондов, ощетинившееся боевыми топорами и копьями. Схватка у крепостных ворот вспыхнула яростная, кровавая. Наёмники с Айсланда, выставив стену расписных щитов, первыми приняли на себя удар тяжёлой копейной шеренги конунга, сдерживая натиск, пока вятичи обходили защитников по скользким мокрым валунам с левого фланга.
