«Я освобожу весь мир, только дай мне силу свою,
Я уберу эту тьму, для тебя, родную мою,
Ты дашь силу и правду мне,
А я спою тебе былину о солнце и луне...»
Глубокий, размеренный голос учителя затих, оставив в полумраке комнаты лишь тихое потрескивание воска. Изяслав сидел не шевелясь, затаив дыхание, очарованный суровой простотой и тактической силой вековых строф. Сонная дымка окончательно окутала его детские мысли, но мальчик упрямо сморгнул, восторженно прошептав:
— Дядя Фёдор… Какая красивая былина. Прон и правда ведал, как словом сталь ломать. А папенька Радомир тоже знает этот стишок?
Федька мягко услышал его слова, бережно поставил огарок на стол и грустно качнул седой головой:
— Знает, ясный княжич, от отца своего Духобора перенял. Ну как тебе стих поэта Прона? Слышишь, какая в нём вековая правда дышит? Вот только про стяг Антея, солнце и луну сейчас мало кто знает, Изяславка. Напрочь забыли люди Предвечный договор. Ведь в долгие годы Перманентной Руины, на фоне мистического безумия покойного вождя Гостомысла, удельные князья и напуганные бояре стали повсюду убирать и прятать об этом упоминания и даже сам символ трёхглавый. Вымарывали руны из летописных списков, сжигали шёлковые знамёна предков, лишь бы заморское золото Кафии и порох Мидгардии их глаза не мозолили. Да, такова природа людей, Изяславка! Страх и алчность всегда заставляют слабых предавать свои корни.
Изяслав горько вздохнул, утыкаясь носом в край тёплого пухового одеяла. Ему стало невыносимо жаль и старого Прона, и Великого Антея, чей священный тактический союз солнца и луны так вероломно предали собственные праправнуки в златоглавом Кенугарде.
— Неужто мы тоже всё позабудем, дядя Фёдор? — едва слышно пролепетал мальчик, чувствуя, как веки наливаются свинцовой тяжестью.
Федька подошёл ближе, поправил край одеяла и, устремив суровый взгляд в чернеющее за резным окном небо Залесья, глухо произнёс:
— Не дадим забыть, княжич. Пока корни Буреломов держат землю — память наша крепка. Дай боги и мать сыра земля — переживём мы это! Обязательно переживём, Изяславка. Одолеем смуту, как папенька обещал.
Федька замолчал. Он наклонился над резным столом и лёгким, тактически выверенным движением дунул на свечу.
Комната мгновенно погрузилась в густую, прохладную ночную темноту пятнадцатого червеня, укутавшую засыпающего семилетнего княжича залесской земли.
Дьяк Федька тихо притворил тяжёлую дубовую дверь светлицы, оставив засыпающего Изяслава в тёплой ночной темноте, и двинулся по глухому, освещённому редкими лучинами коридору терема. Шаги старого учителя звучали мягко, но в груди его всё ещё ворочались тяжёлые думы о Перманентной Руине и забытых стягах Антея.
На стыке переходов, прямо у массивной кованой арки детинца, старик наткнулся на рослую, закованную в кольчужный доспех фигуру. То был старший княжич Ратибор. Семнадцатилетний наместник Китеж-Града стоял, опершись ладонями на рукоять тяжёлого княжеского меча своего деда — Духобора Второго, и хмуро всматривался в узкое оконце-бойницу, за которым шумела на ветру тайга. Лицо юноши, на чьи плечи легло бремя охраны двенадцати волостей Залесья, казалось осунувшимся и суровым под покровом третьей стражи.
Заслышав шаги, Ратибор резко обернулся. Его пронзительный взгляд зафиксировал дьяка, и княжич облегчённо выдохнул, сделав шаг навстречу:
— А, Федька… Добре, что я тебя встретил. Пойдём побалакать, нужда есть немалая. Дело не терпит рассвета.
Старик согласно кивнул, и они молча направились по переходам в сторону пустой, просторной гридницы, где обычно собиралась на совет Старшая Дружина. Тяжёлые дубовые двери затворились за ними, отсекая гулкие сквозняки коридоров. Ратибор устало опустился на резную лаву у стола, снял окованный обручем шлем и первым нарушил молчание:
— Изяслав заснул?
— Да, княжич, — Федька бережно сложил руки на поясе своего тёмного кафтана. — Почует юный княжич. Насилу успокоил, страхи ночные малого одолели, про матушку Ярославну расспрашивал. Да заговорил я его древней былиной пиита Прона, спит теперь без задних ног, светлых духов-хранителей родных лесов во сне видит.
— Хорошо, — глухо обронил Ратибор, и его пальцы со скрежетом прошлись по кованым бляхам пояса. — Федька… Я вот чё думаю, пока папенька на Кенугардском шляхе пыль глотает. На севере-то у нас совсем лихо разворачивается. Этот мятежный Хольмгард совсем от рук отбился, боярский погром устроил, а Тронхейм заморский и вовсе разграбил дочиста. Вдобавок они уже и Вятку суверенную подмяли, заставив купцов себе присягать. А ежели князь Рорик Нордид из Ладожского удела, коий всегда на две стороны лавировал, тоже к нему перебежать решит? Тогда весь Север в огненное кольцо замкнётся, и Залесье останется один на один с речными разбойниками.
Федька тяжело вздохнул, его седые усы дрогнули в полумраке гридницы, а чернильное пятно на шёлковом рукаве кафтана плавно качнулось:
— Ну, Ратибор, сам понимаешь… Времена настали такие, что каждый у Стола свою выгоду ищет. На западе у нас полнейший кризис после смерти Вождя Гостомысла Мудрого. Стол Антея пуст, Предвечный договор трещит по всем просекам. Шляхта Междуморья вон лютует на приграничных валах Быстрицы, устроив трёхлетнюю смуту, и совершенно непонятно, что там на самом деле происходит с этим Костяным Царём Кар-Кароком в Чернолесье! Коли Рорик дрогнет под напором хольмгардских бунтовщиков — Ладога откроет им северные водные пути.
Ратибор Бурелом-младший подался вперёд, положив крепкие локти на дубовую плаху стола, и в его глазах блеснул яростный, голодный до подлинных знаний огонь:
— Федька… Расскажи мне про этого Ваську Буслаева! Папенька про него мельком говорил, мол, ушкуйник лихой, а я ведь толком не ведаю, откуда этот анархист на Севере взялся и как он смог боярскую Раду Хольмгарда расколоть.
Старый дьяк поправил ворот кафтана, выверил паузу, собираясь с мыслями, и медленно опустился на скамью напротив молодого княжича. Его иссечённое морщинами лицо посуровело, готовое раскрыть перед будущим воином одну из самых зловещих и буйных хроник Севера:
— Ну, хорошо, слушай, Ратибор! Сие есть долгая повесть об удалом молодом ушкуйнике, коий саблей рубит законы, словно сухие ветки в тайге…
Из десятого свитка «Истории Континента» мудреца Гериона из Ольвии.
«Сохранено в книжных палатах и архивах Ростова-Великого. Летописный список».
«...И когда иные славянские княжества Юга отринули Княжеский Кол единого Стола, Первый Вождь Антей двинул на них свою неостанавливаемую стотысячную лавину, дабы железной волей завершить Великий поход. То была финальная, самая кровопролитная битва за объединение Гардарики.
В авангарде рати Антея лавиной шли дикие степные роды Дикого Поля: тучи конных лучников-киммерийцев, закованные в кованую чешую всадники-сарматы, стремительные аланы и яростные скифы. Блюдя Предвечный договор, вместе с кочевниками на Кенугардский шлях вышли и северные полки: топороносные дружины Залесья под началом первых князей Буреломов, чермошные лесные сотни Полесья из древнего рода Клыков, а также речные ушкуйники Ладоги и Хольмгарда, шедшие на ладьях.
Против этого Громового Льда выставили свою непреклонную спесь три южных славянских княжества. Прапрадед нынешнего кенугардского князя — яростный князь Аскольд Дир, а также червонный воевода из рода Вепрей и правитель Лемберга из рода Рыков объединили все свои лучшие старшие дружины, заперев дорогу у высокого земляного вала в ковыльной степи.
Сшиблись в полдень. Скифы и киммерийцы первыми пошли в накат шеренгами, затмив небо тучами стрел, кои насквозь пробивали дубовые щиты южан. Прапрадед Данилы Дира, Аскольд Дир бросил свою закованную в железо конную гвардию в отчаянный лобовой таран, но пешие богатыри Залесья и ушкуйники Хольмгарда выставили глухую стену круглых щитов, удержав насыпь под натиском коней.
В разгар сечи аланы и сарматы Антея совершили глубокий фланговый обход по топким низинам, зажав объединённое войско трёх княжеств в глухой капкан уничтожения. То была страшная резня: лучшая старшая дружина Кенугарда, Лемберга и Червонного княжества была изрублена до последнего ратника, а их соколиный стяг разорван, в то время как багряный стяг антов был победно вбит дубовым древком в самую вершину кургана.
