Глубокая ночь с четырнадцатого на пятнадцатое червеня лета Огненного Рарога окончательно укутала дубовые стены Китеж-Града зловещей, удушливой тишиной. После того как княгиня Ярославна, сменив шёлковое платье на кольчужный доспех, тайно ушла из детинца вместе с сотником Микулой Младшим и отборным отрядом из ста пятидесяти трёх воинов на выручку к Чернолесной заставе, княжеский терем словно вымер. Медные кованые створки ворот больше не звенели, а в тёмных переходах застыл глухой, давящий полумрак.
Маленький семилетний Изяслав сидел у себя в кроватке, зябко кутаясь в расшитое пуховое одеяло, и никак не мог заснуть. Широко раскрытые, испуганные глаза мальчика безуспешно пытались разогнать густые тени, плясавшие по бревенчатым стенам светлицы. В его детские мысли одна за другой закрадывались горькие, тяжёлые думы.
Папенька Радомир ушёл по Кенугардскому шляху на Великий съезд, забрав с собой воеводу Огнеслава… Теперь и маменька Ярославна, поцеловав его на прощание, скрылась в ночной тайге… И доброй Олечки нет рядом, чтобы спеть на ночь певучую древнюю песню антов. Во всём огромном, опустевшем тереме остались только старший брат Ратибор, на чьи плечи легло суровое бремя правления у удельного Стола, да он, маленький Изяславка. От этой вселенской покинутости к горлу мальчика подкатил горячий, удушливый комок, а на ресницах заблестели крупные слёзы.
Вдруг тяжёлая дубовая дверь светлицы тихо, едва слышно скрипнула. В комнату, мягко ступая сапогами по половицам, вошёл дьяк Федька. В его руке тускло поблёскивала тонкая восковая свеча, чей неверный, тёплый огонёк мгновенно разогнал зловещий мрак по углам. Пожилой учитель княжеских детей, как обычно одетый в строгое тёмное платье, бережно прикрыл за собой дверь и, заметив плачущего мальчика, ласково спросил:
— Не спится, Изяславка, княжич? Что же ты, пташка лесная, до сих пор окошки в царство снов не закрыл? Уж петухи скоро третью стражу пропоют.
Изяслав шмыгнул носом, поспешно вытирая кулачком мокрые щёки, и робко приподнялся на локтях:
— Нет, дядя Фёдор! Не могу… Страшно мне. Небось, Рарог солнце навсегда спрятал, и маменька из Чернолесья не вернётся. Все ушли, дядя Фёдор, только Ратибор на детинце с дружиной спорит, а про меня позабыли…
Дьяк Федька бережно поставил свечу на резной деревянный стол, подошёл к кроватке и тяжело опустился на край скамьи. Его худое, иссечённое морщинами лицо в тёплом свете воска показалось Изяславу удивительно добрым, а чернильное пятно на рукаве кафтана — привычным и домашним. Старик ласково погладил мальчика по светлым кудрям:
— Не кручинься, Изяславка! Не плачь, ясный княжич! Лихие времена пройдут, как весенний паводок по Быстрице проходит. Папенька твой — Бурелом, а Буреломы, ты знай, от заморского ветра не гнутся. И матушка Ярославна из рода Клыков, её никакие тати в лесу не испугают, вернётся она с победой, истинно тебе говорю.
Изяслав замер, внимательно вслушиваясь в спокойный, размеренный говор старого учителя. Страх, тактически сжимавший его маленькое сердце, начал медленно отступать, уступая место сонной, дедовской уверенности. Мальчик крепче прижал к себе одеяло, уставился на пламя свечи и тихо прошептал:
— Пройдут, дядя Фёдор?.. Обещаешь?
— Обязательно пройдут, княжич, — тихо ответил Федька, поправляя ему подушку. — Спи спокойно. Китеж-Град под надёжной защитой, а старший брат твой, Ратибор, у Стола бдит. Боги предков нас не оставят.
Изяслав немного успокоился, прерывисто вздохнул и тихо спросил, заглядывая в глаза старому учителю:
— Дядя Фёдор… Скажи, а почему люди такие злые? Зачем они мечи точат и на Чернолесную заставу с огнём идут?
Дьяк Федька искренне удивился, и на его худом, иссечённом морщинами лице проступило глубокое почтение. Он покачал головой, поправляя фитиль угасающей свечи:
— Княжич, кажись, семь годков тебе едва исполнилось, а мыслишь уже как вполне взрослый отрок! Да и я в свои шестьдесят годков, признаться, не знаю… Сие есть вечный вопрос, коим в своё время сам Великий Антей задавался, когда объединял наши разрозненные земли в единую Тартарию.
Изяслав вдруг ожил, его сонные глаза испуганно и одновременно восторженно округлились, а пуховое одеяло соскользнуло с плеч:
— Даже сам Антей? Тот самый, из древних свитков Олечки?
Федька мягко улыбнулся, и в его глазах отразилось тепло воскового пламени:
— Да, Изяславка, даже он. Вот скажи мне, ясный княжич, раз уж ты сестрины свитки поминаешь, а какой символ был у Антея? Ну-ка, проверю твоё знание нашей старины.
Изяслав наморщил нос, судорожно вспоминая, что Ольга рассказывала ему долгими зимними вечерами у потрескивающей печи терема. Он смешно закусил губу, водя пальчиком по резной спинке кроватки:
— Так… ну… это… такой… змей! Дядя Фёдор, у него точно был змей! Крылатый, с короной, лапами когтистыми и хвостом, как у лесного полоза! Ольга говорила, что этот великий змей — символ родной земли Антея, из коей его стотысячная лавина пришла.
Дьяк внимательно выслушал мальчика, согласно кивая в такт его путаной детской речи, и произнёс мягко, с отцовской гордостью:
— Смотри-ка ты, прав, Изяслав! Истинно прав. Да, у него действительно был стяг крылатого змея, грозного владыки земных недр. Но то был его личный боевой стяг, герб его собственного великого рода антов. А вот каков был символ его будущей единой Тартарии, коий он над Кенугардским Столом водрузил?
Изяслав снова задумался, уставившись на пляшущие тени у косяка двери, но в его памяти ничего, кроме змеиных крыльев, не всплывало. Мальчик виновато вздохнул и опустил голову:
— Я не знаю, дядя Фёдор… Не помню. Олечка про это, видать, ещё не дочитала.
Федька ласково потрепал его по светлым кудрям, и чернильное пятно на его рукаве плавно качнулось в полумраке светлицы:
— Это не удивляет меня, княжич, дело житейское. Слушай же и запоминай: на общем государственном знамени Антея были вышиты солнце и луна. Они сливались вместе, словно одно целое, создавая лик трёхглавый — предвечный символ небесного равновесия. Антей этим великим знаком хотел доказать всем удельным князям и воеводам, что все мы едины под этим небом! И не можем жить без друг друга, как не может мир стоять без извечного круга природы. Солнце и луна… огонь и вода… пламя и лёд… ночь и день… Всё связано Предвечным договором, и коли один узел порвётся — вся Тартария рухнет в бездну междоусобицы, как предсказывал волхв Берлогов.
Изяслав заворожённо слушал старого дьяка, и в его детском воображении трёхглавый лик солнца и луны медленно разгонял ночную тьму, вставая над Китеж-Градом нерушимым медным щитом. Мальчику больше не казалось, что терем пуст — за его стенами незримо стояла вековая мудрость предков.
Федька немного помолчал, давая княжичу уложить в голове услышанное, а затем негромко продолжил:
— Есть даже стишок, высокая поэзия, написанная ещё при жизни и славном правлении Антея, в двадцатое лето от Основания Великой Тартарии. Сочинил те строки летописец и первый поэт того времени — Прон. Он воспел Вождя за его великие ратные подвиги и за то, что Антей незадолго до своей кончины основал в златоглавом Кенугарде Великую Кенугардскую библиотеку, собрав туда мудрость Континента от Ольвии до Цезариона, дабы славянские дети учились по книгам, а не только саблями махали.
Дьяк замолчал, бережно поправляя сползшее одеяло Изяслава. Мальчик тихонько прикрыл глаза, согретый тёплым говором старого учителя, а в его мыслях уже кружились величественные образы: крылатый змей, трёхглавое знамя, далёкие книжные палаты Кенугарда и бескрайние книжные полки, кои его папенька Радомир Бурелом у Кенугардского Стола обязательно защитит от любой заморской тьмы.
Дьяк Федька медленно поднялся со скамьи, бережно держа в ладони тускло мерцающую свечу. Его худая, вытянутая тень плавно скользнула по дубовому изголовью кроватки и замерла на стене светлицы. Старик прикрыл глаза, словно воскрешая в памяти руны древнего пергамента, и заговорил негромко, на распев, чеканя каждое слово старинного заговора пиита Прона:
