Радомир Бурелом понимающе и тепло улыбнулся в густые усы, поправив островерхий шлем:

— Ежели совестно — лучше извинись перед Огнеславом. Давай, Оленька, поезжай к авангарду, пока шлях уходит в лесостепь. Старую преданность нельзя менять на красивые вирши Запада.

Княжна согласно кивнула, вытерла слезу и, решительно пришпорив кобылицу, пустила её в галоп, обгоняя повозки Рындинского Круга и кенугардских гридней Данилы Дира. Пыль летела из-под копыт, пока Ольга не нагнала рослого вороного коня, на котором мрачно восседал воевода, всматриваясь в горизонт.

— Дядя Огнеслав! Погоди, прошу тебя! — звонко крикнула Ольга, осаживая лошадь прямо заподлицо с его седлом.

Исполинский рында вздрогнул, повернул к ней своё суровое, покрытое шрамами лицо и поспешно перехватил шипастую булаву, чтобы ненароком не задеть девушку. Ольга умоляюще посмотрела на него:

— Прости меня, дядя Огнеслав… Неразумная я. Не нужен мне никакой новый наставник из Междуморья, и шёлк этот заморский мне не мил. Твоё верное слово для меня дороже всех свитков Ольвии. Не сердись на меня, глупую.

Огнеслав долго молчал, его тяжёлый взгляд смягчился, а усы дрогнули. Он шумно выдохнул, бережно коснувшись кованой рукавицей плеча княжны:

— Добре, Оленька… Добре. Бог с ним, со шёлком. Но прошу тебя — будь осторожна, княжна! Вы ведь для меня роденькие все, Буреломы-то. Мой отец, Огнеяр, у дубравы на Червонных бродах Святослава прикрывал, когда пушки Готии картечью славянскую рать косили, и мне этот долг крови свято чтить завещал. Пойми, ты ведь ещё молодая совсем, лет шестнадцать тебе, вся жизнь впереди. А я-то свои года прожил… Уж прожил. Пятый десяток мне идёт, сорок пять лет отсчитал от зим, намертво ведая Континент.

Старый рында сузил глаза, косясь назад на холёного Данилу Дира и ухмыляющегося Чурилу:

— Поверь моему жизненному опыту: я знаю этих людей вроде Данилы и Чурилы. Один за три года в Архангелионе родную веру на Длань Архитектора сменял, а у второго за этой безусой шляхетской улыбкой и виршами тёмный заговор зреет. Они улыбаются, пока им выгодно, а как порох запахнет — первыми закроются нашими спинами. Не верь их сладким речам, дочка.

Ольга послушно и серьёзно кивнула, запечатлев в памяти каждое слово старого воина:

— Хорошо, дядя Огнеслав. Обещаю тебе — буду очень осторожна и шагу без твоих рынд не ступлю.

Радомир Бурелом, наблюдавший за этой сценой с холма шляха, тактически выверил примирение своих самых близких людей и облегчённо кивнул, поравнявшись с ними:

— Добре, доча, добре! Вот теперь строй нашего каравана крепок, как дедовский детинец. Направляй коней, Огнеслав, солнце уже к закату клонится, пора приглядывать место под вечерний привал.

Вечерний привал двенадцатого червеня опустился на ковыльную степь внезапной, прохладной свежестью. Огромное багровое солнце Огненного Рарога медленно катилось за далёкий западный горизонт, окрашивая Кенугардский шлях в цвета запекшейся крови. Вокруг наспех выставленных по кругу повозок Рындинского Круга уже уютно трещали костры, у которых кашевары Старшей Дружины Залесья варили пшённую кашу, а мидгардские ландскнехты Данилы Дира чистили свои пугающие коней аркебузы.

Юная княжна Ольга сидела на перевёрнутом дубовом бочонке возле княжеского шатра, бережно удерживая обеими руками глиняную крынку. Она медленно пила парное молоко, купленное дозором на ближнем хуторе, и задумчиво смотрела на угасающие угли.

Радомир Бурелом тихо подошёл со спины, мягко положив тяжёлую, огрубевшую от мечей ладонь на плечо дочери. Седина в его бороде отливала серебром в наступающих сумерках. Князь присел рядом на край телеги и тепло произнёс:

— Оленька… Я рад, что ты образумилась насчёт твоей брани с Огнеславом. Старый воин сердцем за тебя болел, не со зла он на пана Чурилу ополчился. Добре, что ты поехала и извинилась.

Ольга опустила крынку на колени и грустно улыбнулась батюшке, поправляя сбившийся набок платок:

— Мне и самой совестно было, батюшка. Дядя Огнеслав ведь меня с малых лет качал, на деревянных мечах биться учил. Я ведь просто… зачиталась свитками Гериона, возомнила, будто ведаю весь Континент лучше тех, кто за наш Стол кровь проливал. Больше не буду с ним спорить.

Радомир Бурелом молча посмотрел в сумеречную даль, где у чужого костра безусый Чурила Плёнков увлечённо разливал Даниле Диру кафийское вино. Затем князь повернул голову к дочери и негромко, нараспев, заговорил старинными, суровыми строфами:

— «Я освобожу весь мир, только дай мне силу свою,

Я уберу эту тьму, для тебя, родную мою,

Ты дашь силу и правду мне,

А я спою тебе былину о солнце и луне...»

Ольга радостно округлила глаза, чуть не пролив молоко из крынки. На её нежном лице вспыхнул неподдельный, детский восторг:

— Папенька! Ты знаешь эти строки? Это же Прон! Великий пиит, летописец и сказитель той эпохи, коий творил ещё при жизни самого Антея и воспел основание Кенугардской библиотеки! Откуда в тебе эта старинная песня наших предков?

Радомир тихо улыбнулся в густые усы, согретый радостью дочери:

— Да, Олечка. Мне об этом Проне и его виршах рассказал ещё мой отец, твой дед Духобор Второй. Он свято берёг старые предания нашего удела. А ты сама-то знаешь, про что эта былина сложена на самом деле?

Ольга уверенно приподняла подбородок, гордая своими книжными знаниями:

— Ну, конечно, батюшка! Про небеские светила, про высшую справедливость, про самого Антея и его великие ратные подвиги во время похода на уделы Гардарики. Ольвийские кодексы только об этом и говорят.

Радомир медленно покачал головой, и взгляд его стал глубоким, тяжёлым:

— Не совсем так, дочка… Антей хотел дать подлинную справедливость всему миру, а не просто прославить свои мечи. Понимаешь? Он искренне считал, что перед небом все люди равны и все мы похожи, из какого бы удела ни происходили. И этот стих Прона как раз поётся о его великой идее и про его главный символ. Вот ты же знаешь символ Антея?

Ольга согласно кивнула, удивлённая вопросом отца:

— Да, батюшка. Змей! На его боевом стяге у Кенугардского кургана был вышит крылатый змей, грозный владыка земных недр! Об этом в десятом свитке Гериона чётко рунами прописано.

Радомир тихо ухмыльнулся, ласково потрепав дочь по русой косе:

— Ну, ты права, крылатый змей действительно был. Но то был лишь его личный, родовой боевой символ — герб самих антов. А вот общим государственным символом его единой Тартарии был стяг с солнцем и луной! Они сливались вместе, образуя единый священный лик с тремя глазами — знак вечного равновесия дня и ночи, пламени и льда. Ты не знала этого, Оленька, потому что этот символ стали повсеместно забывать, вырезать из списков и убирать из книжных палат в долгие годы Перманентной Руины, сразу после того, как покойный вождь Гостомысл впал в своё мистическое безумие. Напуганные князья и бояре прятали трёхглавый лик, надеясь выслужиться перед южным золотом.

Ольга замерла, потрясённая услышанным. В её мыслях образ крылатого змея предков вдруг уступил место величественному, забытому лику солнца и луны, коий когда-то скреплял Предвечный договор. На её плечи словно опустилась вся тяжесть ушедшего века.

— Значит, праправнуки сами разорвали то, что сшивал Антей? — едва слышно прошептала княжна.

— Да, Ольга, — глухо отозвался Радомир, поднимаясь с бочонка. — Антей хотел хорошего порядка, мира и равенства для каждого славянина. Чтобы земля не умывалась кровью в усобицах.

Залесский князь внезапно замолчал. Он выпрямился во весь рост, положив ладонь на фамильный эфес, и устремил долгий, внимательный взгляд далеко на запад — туда, где за тёмными просеками, в Кенугарде, собирались на съезд хитрые, жадные до власти князья рода Соловьёв и коронные люди Вавеля.

— Вот только чем всё это закончится… — тихо, с тяжёлым предчувствием обронил Радомир Бурелом, и ночной ветер подхватил его слова, унося их в бескрайнюю ковыльную степь.