Караван замедлил ход, а затем и вовсе остановился. Ольга, приподнявшись на стременах, потрясённо прошептала:
— О боги…
Весь склон кургана был усеян призраками прошлого. Сквозь сухой дёрн и серую землю проглядывали побелевшие от времени, потрескавшиеся человеческие черепа и кости. Рядом с ними, намертво увязнув в земле, торчали погнутые славянские мечи, изломанные боевые топоры и ржавые, изъеденные лишайником круглые щиты предков. На самой вершине кургана, удерживаемый глубоко вбитым, треснувшим дубовым древком, лениво полоскался на сухом ветру запылённый, выцветший и разорванный багряный стяг антов.
— Это же не просто курган! — звонкий голос Ольги дрожал от волнения, она спрыгнула с коня, невзирая на предостерегающий жест Огнеслава. — Это, можно сказать, место, где произошла финальная битва между войсками Антея и силами тех славянских уделов, которые ещё сопротивлялись ему! Я читала про это в десятом свитке мудреца Гериона из Ольвии! Тут сошлись сто лет назад стотысячная лавина Антея и объединённое войско Кенугарда, Лемберга и Червонного княжества!
Радомир Бурелом медленно сошёл с коня, сняв островерхий шлем. Седина в его бороде резко выделялась под полуденным солнцем. Он подошёл к подножию кургана, тяжело опустив ладонь на эфес фамильного меча:
— Да, дочка, Герион не солгал в своих кодексах, — глухо произнёс залесский князь, всматриваясь в ржавую сталь. — Буреломы тогда трезво оценили бурю с востока и почти добровольно присягнули Антею, как и Ладога с Хольмгардом. Мы сели за один стол и сохранили свои леса от пожара.
Огнеслав, встав по правую руку от князя, мрачно качнул седой головой:
— Верно, правда. Ещё Полесье, род Клыков твоей матушки Ярославны, он тоже вовремя пошёл за Антеем. Они поняли, что стотысячную лавину мечом не остановить, и сберегли кровь своих чермошных сотен.
Радомир повернул голову, и в его пронзительном взгляде мелькнула ледяная усмешка. Он посмотрел прямо на Данилу Дира, который, обливаясь потом в своём дорогом кафтане, тяжело дышал, глядя на вершину земляной насыпи:
— А вот предки твои, Данило, бодались здесь сто лет назад как неразумные детины! Кенугардские князья выставили всю свою спесь против Громового Льда Антея, положили тут лучшую старшую дружину, а Стол свой всё равно упустили.
Данило Дир резко побледнел, его холёное лицо исказила гримаса горькой обиды. Он шумно выдохнул, судорожно перехватив поводья и отворачиваясь от кургана к пыльной колее шляха:
— Мой предок Аскольд Дир защищал Кенугардский Стол по праву Княжеского Кола, Радомир! Они дрались честно, грудь в грудь, и не их вина, что Антей шёл как неостановимый морок… Легко судить о тех ранах из твоего тихого Китеж-Града.
Заметив, как помрачнел кенугардский правитель, Чурила Плёнков внезапно выехал вперёд на своём орлином коне. Мазовецкий хорунжий дерзко ухмыльнулся, подмигнув Даниле и демонстративно поправив перья на своей фетровой шляпе:
— Ахах, не грусти… потомок Дира! — весело воскликнул Чурила, и в его голосе проступила тонкая тактическая издёвка. — Я на твоей стороне! Вавельская корона и наши гусары всегда чтят тех, у кого есть золото и Вселенская вера, а старые курганы пусть остаются лесорубам. Нам пора двигаться дальше, Кенугард не ждёт мертвецов.
Радомир ничего не ответил, лишь крепче сжал челюсти, и конвой снова тронулся в путь по пыльной колее Кенугардского шляха.
Вскоре колоссальный земляной курган, укутанный серой пылью и заросший бурьяном, остался позади, превратившись в едва заметный тактический маркер на восточном горизонте. Колёса повозок Рындинского Круга мерно поскрипывали, а Кенугардский шлях уводил караван всё дальше вглубь сухой, выжженной степи.
Старый воевода Огнеслав, хмуро косясь на блестящие хоругви мазовецких всадников, намеренно выслал своего тяжёлого вороного коня вперёд и поравнялся с Чурилой Плёнковым. Старший рында крепче перехватил поводья, опустил взгляд на холёное лицо хорунжего и гулко, с открытой залесской прямотой произнёс:
— Эй, пан! Гняжу я на твоих спесивых гусар и всё тактический узел связать не могу. Вот ответь мне: почему ваше просвещённое Междуморье, намертво выиграв Семидневную войну у лавочников шестнадцать лет назад, в итоге сейчас увязло в этой позорной трёхлетней смуте? Что же ваша хвалёная Вавельская корона Сейм удержать не может, раз вы такие мастера в чистом поле?
Чурила медленно повернул голову. Он сузил свои тёмные, лисьи глаза и улыбнулся тонкой, безусой, подчёркнуто любезной улыбкой, в коей сквозила ледяная шляхетская гордыня.
— Победа вскружила голову королю Яну Третьему, старый рында, — мягко, словно поучая неразумного отрока, ответил Чурила, поправляя расшитый шёлком рукав. — После триумфа у Каменного Волока Чернокрылы, скажем так, очень превысились… Сейм уверовал, мол, наша кавалерийская тактика лучшая на всём Континенте. Вдобавок мы ведь тогда полностью переняли технику Огненных Вагенбургов у Вольных Полисов Ютландии, оковали свои телеги и развернули пушкарские расчёты. До этого ведь абсолютным эталоном сухопутной силы считалась регулярная армия Готии — особенно после Битвы у Червонных бродов, где вас, славян, тогда раскатали в пух и прах! А Ян Третий доказал, что Вавель сильнее и Юга, и Востока. Вот магнаты от сытости и взялись за сабли.
Огнеслав от такой дерзости аж багровым румянцем пошёл, а его пальцы со скрежетом сжали кованое навершие шипастой булавы. Он злобно огрызнулся, подавшись всем своим огромным корпусом к мазовецкому пану:
— Тоже мне, тактик выискался! Ты-то что ли лично стоял у той победы у Сухих болот, пернатый? Нет! Тебя там и близко не было, сержантом вон Фредерик Карлов на Быстрицких рвах кровь проливал, пока твои Ягеллоны по палатам кафийские солиды считали! А воевать с изнурёнными жаждой разбойниками и я могу, тут много ума не надо!
Юная княжна Ольга, заметив, как накалился воздух между мужчинами, испуганно придержала свою белую кобылицу и укоризненно посмотрела на воеводу:
— Дядя Огнеслав! Ну что ты такое говоришь… Пан Чурила просто рассказывает нам историю Запада, зачем же за булаву хвататься?
Старый рында обернулся к девушке, и в его суровых глазах промелькнула глубокая, горькая обида. Он мрачно качнул седой головой, осадил коня и глухо, с тяжёлым вздохом бросил:
— Оленька… зачем я тебе? Вон у тебя новый друг и наставник объявился, пускай он тебе вирши заморские поёт да про наши разгромы сказки сказывает.
Огнеслав резко рванул поводья, пустил вороного коня в галоп и ушёл далеко вперёд колонны, к дозорным следопытам авангарда, чтобы больше не видеть шёлковых кафтанов.
Радомир Бурелом, ехавший чуть поодаль, лишь медленно покачал головой, провожая взглядом своего старого соратника. Залесский князь молча переглянулся с угрюмым Данилой Диром, но не произнёс ни слова, и караван продолжил свой тяжёлый марш по пыльной колее Кенугардского шляха.
Радомир Бурелом бережно придержал своего коня, дождавшись, пока блестящая хоругвь Чурилы Плёнкова чуть уйдёт вперёд по колее, и поравнялся с дочерью. Залесский князь молча всматривался в помрачневшее лицо Ольги, на котором отразилось горькое замешательство после резких слов старого воеводы. Радомир тяжело вздохнул, его огрубевшая от рукоятей мечей ладонь мягко опустилась на луку девичьего седла:
— Доча… Ну что же ты так с ним? Огнеслав ведь… Ну, ты же его знаешь. Старый рында всю жизнь за нашим удельным Столом провёл. Он заговоры стали помнит лучше, чем купеческие векселя, и для него вся эта заморская шляхетская речь — словно морок на приграничной заставе. Не со зла он огрызнулся, сердце за тебя болит.
Ольга опустила голову, её русая коса скользнула по походному кафтану, а пальцы в тонких перчатках судорожно перебирали поводья белой кобылицы. Из глаз княжны едва не брызнули слёзы обиды:
— Батюшка, да разве я хотела обидеть дядю Огнеслава? Я ведь лишь про свитки Гериона спросила, про древние курганы антов… Мне ведь искренне хочется понять, почему Континент трещит по швам и откуда эта тьма ползёт, о которой волхв Берлогов предупреждал. А он сразу за булаву, да про новый шёлк пана Чурилы… Мне так совестно перед ним, батюшка.
