— Хорошо, княже, — угрюмо кивнул Огнеслав, понимая всю правоту тактического расчёта Бурелома. — Будем крепить заслоны тайно.
Огнеслав на мгновение замолчал, сурово глядя в темноту ковыля, а затем снова склонился к князю, понизив голос до едва различимого шёпота:
— Княже… Чую я, что тот сбежавший одноглазый Стефан Смиглы — тоже сообщник этого Чурилы. Просто всё слишком складно выходит, ложится след в след. Но пока не могу до конца объяснить это, не хватает зацепки.
Радомир Бурелом медленно повернул голову к воеводе. В глубине его тёмных глаз отразились багровые угли угасающего шляхетского костра. Князь резко, но тихо оборвал Огнеслава, запечатывая тактический спор:
— Добре, воевода. Но до самого Кенуграда мы молчим. Давим лыбу, дружески хлопаем этих панов по наплечникам и помалкиваем, если хотим до конца распутать этот клубок ядовитых змей и выжить. Любое неосторожное слово сейчас — и нас вырежут прямо посреди лесостепи.
Радомир тихо вздохнул, и в его суровом голосе впервые за ночь скользнула затаённая родительская тревога:
— Помни ещё главное, воевода: береги Ольгу. Младая девка совсем голову потеряла, вон как запала на этого пана наглого. Юная ещё, глупая, только сейчас из детинца выбралась да этот страшный мир увидела. Ей шляхетские шпоры да перья глаза застилают. Наша главная задача — дойти до Кенуграда живыми и сберечь кровь рода.
Огнеслав сурово расправил плечи, инстинктивно коснувшись рукояти своего верного засапожного ножа:
— Вот дойти бы, да… До Кенуграда дойдём, княже. Земля Залесья изменников наплачется.
Огнеслав на мгновение замолчал, сурово глядя в темноту, а затем снова склонился к князю, понизив голос до едва различимого шёпота:
— Княже… Чую я, что тот сбежавший одноглазый Стефан Смиглы — тоже сообщник этого Чурилы. Просто всё слишком складно выходит, ложится след в след. Но пока не могу до конца объяснить это, не хватает зацепки.
Радомир Бурелом медленно повернул голову к воеводе. В глубине его тёмных глаз отразились багровые угли угасающего шляхетского костра. Князь резко, но тихо оборвал Огнеслава, запечатывая тактический спор:
— Добре, воевода. Но до самого Кенуграда мы молчим. Давим лыбу, дружески хлопаем этих панов по наплечникам и помалкиваем, если хотим до конца распутать этот клубок ядовитых змей и выжить. Любое неосторожное слово сейчас — и нас вырежут прямо посреди лесостепи.
Из десятого свитка «Истории Континента» мудреца Гериона из Ольвии: Летопись Древней Античной эпохи (Период До ОВТ)
«Я, Герион, заставший великие времена и расспросивший старейшин Континента, фиксирую сию правду в лето 98-е от Основания Великой Тартарии, дабы потомки помнили корни свои и уклад древности».
1. ОБЩЕЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ ЭПОХИ
Древняя Античная эпоха — суверенная историческая эра Континента, длившаяся ровно пять сотен зим до прихода великого завоевателя Антея. В летописях и хрониках славянских уделов сей период официально именуется годами «До ОВТ» (До Основания Великой Тартарии). В эту эпоху все коренные народы Континента безраздельно поклонялись Родной вере предков и чтили древних кровных богов.
2. ЗАРОЖДЕНИЕ ВСЕЛЕНСКОЙ ВЕРЫ
На двухсотом году этой Античной эпохи (что равно строго трёхсотому лету до ОВТ) в далёком заморском Цезарионе зародилась Вселенская вера Архитектора Вселенной. Символом порядка и строгих законов геометрии для её последователей стал Крестоциркуль. Цезарион стал священным средоточием этой веры, великой духовной Курии Континента. Летоисчисление этой веры коренным образом отличается от славянского трёхфазного календаря Тартарии — имперские писцы и кодексохранители Цезариона создали свой собственный Вселенский календарь, основанный на двенадцатимесячной системе.
3. ОБЪЕДИНЕНИЕ МЕЖДУМОРЬЯ
На четыреста семидесятом году Античной эпохи (за тридцать зим до прихода Антея) три коронных дома западных земель — Литвания, Полония и Лехия — окончательно отрекаются от Родной славянской веры предков. Шляхта принимает веру Архитектора из рук мидгардских епископов ради алхимического пороха и военных чертежей латных плавилен, объединяясь в единую шляхетскую республику — Конфедерацию Междуморья. Летоисчисление Сейма с того часа ведётся строго по Вселенскому календарю Курии.
4. НАЧАЛО НОВОЙ ЭРЫ (0 год ОВТ)
На пятисотом году Античной эпохи Великий поход Первого Вождя Антея сковал железной волей восемь враждующих уделов Гардарики в единую Тартарию, положив конец междоусобным войнам славянских родов. Тогда же Антей подписал нерушимый мирный договор на крови с дедом владыки Кар-Карока — правителем Чернолесья Хмурым Морогом, закрепив за пралесом статус неприкосновенного северного щита и объявив начало Новой Эры — 0 год ОВТ.
Глава 7. Былина о солнце и луне.
Утро двенадцатого червеня занималось тяжёлое, душное, пропитанное иссушающим степным зноем Огненного Рарога. На Кенугардском шляхе, уходившем далеко на запад в сторону златоглавой столицы, пыль стояла столбом. Объединённая колонна двигалась мерным, грозным маршем. Впереди, взрывая копытами сухую ковыльную траву, шло кованое ядро Старшей Дружины Залесья; следом за ними, звеня аркебузами и подпрыгивая на ухабах, продвигались повозки и мидгардский конвой князя Данилы Дира. Теперь же к этому заморскому строю прибавились пёстрые, блестящие на солнце хоругви коронного хорунжего Чурилы Плёнкова — две сотни его всадников ехали вальяжно, поигрывая саблями и щеголяя тонкими мазовецкими усами.
Юная княжна Ольга ехала в самом центре каравана, под бдительным присмотром рынд Рындинского Круга. Рядом с ней, то и дело поправляя роскошное шёлковое плечо своего кафтана, держался Чурила Плёнков. Его орлиный конь шёл ровно, а сам хорунжий не упускал возможности бросить на девушку хитрый, оценивающий взгляд.
Ольга, стремясь нарушить тягостное молчание и гул копыт, робко повернулась к спутнику. На её нежном лице мелькнуло искреннее любопытство, русая коса плавно качнулась на плече:
— Пан Чурила… Я гляжу на ваши заморские одежды и на то, как легко вы держитесь в седле. А вы, наверное, много читаете в своих вельможных палатах Вавеля? Вас манит древняя мудрость, как манит она меня в старых свитках?
Чурила, скаля зубы в притворно-любезной, хищной ухмылке, картинно расправил плечи и закинул голову:
— Да, ясная княжна! Ещё как читаю! Купцы Стагхолма привозят нам из-за моря не только сукно Беллвенера, но и тёмные, зловещие вирши заморских мастеров. Вот, к примеру, один искусный пиит Запада сложил песню, коию я заучил за кружкой хмельного кафийского вина. Слушайте же, каков слог:
«В час удушливый, полночный, под затмением порочным,
Где Вселенский календарь пророчит бездну и разор,
Я не спал, умом слабея, над свитками из Цезариона бледнея,
Вдруг раздался стук у двери, словно тать крадётся в бор, —
То был ворон, Сумрачный ворон, что слетел с чернейших гор,
И прокаркал: „Смерть и мор!“»
Ольга испуганно округлила глаза, прижав тонкую ладонь к груди. Багровые стихи о полночном угасании солнца и Сумрачном вороне Чернолесья, коих так страшился Огнеслав, отозвались в её сердце холодной дрожью.
Старый воевода Огнеслав, ехавший на полконя позади и придерживавший руку на навершии своей шипастой булавы, громко и презрительно фыркнул прямо в густые усы:
— Тоже мне, рифмопевчий! — громогласно прогудел старый рында своим глубоким басом так, что ландскнехты Данилы вздрогнули. — Насажали перьев в шляпы, набрались заморского ладу, а вирши такие, что от них только портовая чудь в Кроно-Леце трезвеет! Наш дедовский заговор на сталь и то складнее звучит, пан хорунжий!
Чурила лишь снисходительно усмехнулся, не став вступать в спор с таёжным исполином.
Вскоре, к самому полудню двенадцатого червеня, когда раскалённый воздух над шляхом окончательно задрожал от зноя, вековые перелески расступились. Дорога вывела отряды на бескрайнее, выжженное поле. Прямо посреди ковыльной степи высился колоссальный, заросший сухим бурьяном земляной курган.
