Владыка Чернолесья замолчал, проницательно всматриваясь в лица защитников. Затем он плавно перехватил рукоять своего тяжёлого клинка и продолжил, понизив ледяной голос:
— Так что делать будем, люди Залесья? Я вам не враг, и моё Чернолесье веками служило верным щитом Гардарике. Наша родная вера предков одинакова, мы хороним мёртвых под одними курганами и чтим заветы Антея. Ищите истинных врагов на Западе, среди тех, кто платит шляхетским золотом за резню в наших домах.
Ярославна внимательно выслушала Чернолесского Ворона, чувствуя, как утихает бушевавший в груди страх перед неизведанным. Обман Кар-Карока был вынужденным — пралес защищался от Вселенского натиска всего Запада единственным доступным ему оружием: суеверным ужасом и алхимическими порошками. Княгиня обернулась к Твердиславу и Микуле, встретив их понимающие, суровые взгляды, а затем твёрдо посмотрела на старого владыку:
— Твоя правда веска, Кар-Карок. Нам нечего делить на этом окровавленном рубеже. Залесье принимает твоё мирное слово и не нарушит древний договор Духобора Второго. Мы не обнажим сталь против твоих людей, пока твоя рать хранит покой наших северных житниц. Но измену Арво Окаянного и шляхетских наглецов на наших землях мы не простим. Сотник Микула! Немедленно поднимай Передовой полк. Твоя сотня следопытов должна уйти в Остбалтию и выследить беглого ушкуйника, пока он не довёл каролюсы Междуморья до Мариенбурга. Мы должны узнать, кто именно из магнатов Сейма оплатил эту резню в тылу Радомира.
— Будь сделано, государыня! Добре! — звонко отозвался Микула Меньшой, лихо перекинув ремень самопала через плечо.
Кар-Карок благосклонно кивнул молодому сотнику и повернулся к княгине:
— Ваши люди могут идти напрямик через мой пралес. Мои охотники и ратники вас не тронут. И даже больше — вы сможете без всякой оплаты брать воду и пищу на лесных стоянках Чернолесья, а мои лесные сторожа укажут самые короткие тайные тропы, дабы вы быстрее добрались до рубежей Остбалтии.
Ярославна с облегчением выдохнула, а Микула благодарно приложил кулак к груди: такая помощь срезала добрую половину суток изнурительного марша по болотам.
Затем владыка Чернолесья посерьёзнел, и в его глазах снова блеснул холодный, пронизывающий свет:
— Но взамен дайте мне нерушимое слово, что никому и никогда за пределами этих земель не раскроете мой секрет. Прошу вас! Упаси боги, если мои тайны дойдут до ушей западных магистров… Я уверен, шляхта Междуморья, мидгардский орден Великого Ока и заморские полки тут же двинутся лавиной на Чернолесье, осознав, что против них стоят обычные мужи, а не полчища нежити. Огонь и сталь выжгут эти чащобы дотла.
Ярославна твёрдо встретила взгляд старого правителя и произнесла древний, нерушимый девиз своего княжеского дома:
— Слово Буреломов крепче кованой стали, Кар-Карок. Корнями держим землю, бурей ломаем сталь! — и честью мы не торгуем.
Твердислав, тяжело опираясь на серебряную секиру, сурово добавил:
— Буреломы не гнутся! Можешь спать спокойно, сударь. Тайну твою славянские ратники унесут в курганы.
Кар-Карок медленно опустил голову в глубоком, почтительном поклоне и произнёс в ответ вековое речение своего Чернолесского Ворона:
— Крыло Ворона укроет верных, а клюв вонзится в предателей.
Распрямившись, владыка пралеса надел свой грозный клювастый шлем, развернулся и неторопливо зашагал к опушке. Вслед за ним безмолвной, светящейся в тумане кавалькадой двинулись пятнадцать хладников, лениво перебирающий лапами массивный василиск и двое преданных волколаков. Вскоре дикая рать полностью растворилась среди вековых елей, словно её никогда и не было на поляне заставы.
Микула Меньшой резко обернулся к своим следопытам и зычно скомандовал:
— По коням, Передовой полк! В седло!
Спустя несколько мгновений сотня лёгких всадников Залесья, ведомая молодым сотником, споро миновала разбитые повозки гуляй-городища и устремилась прямиком в дремучую чащу Чернолесья, держа курс на северо-запад, к диким рубежам Остбалтии.
Княгиня Ярославна, проводив взглядом скрывшуюся в лесной чащобе сотню Микулы Меньшого, обернулась к защитникам. На изрытой поляне перед детинцем кипела работа: ратники Пушкарского приказа и уцелевшие гридни споро перетаскивали уцелевший припас и оценивали урон, нанесённый дикой чудью.
— Старшина, — обратилась княгиня к старшему офицеру пушкарей. — Сия застава должна стоять нерушимо. Оставьте Твердиславу десяток новеньких огнеруниц, десяток скорострельных арбалетов и весь пороховой припас вместе с повозками гуляй-городища. Вы остаётесь здесь, дабы помочь гарнизону восстановить разбитые прясла и набатные вышки.
— Будь сделано, государыня! Орудия и обоз убережём, рубеж будет заперт намертво! — сурово козырнул старший пушкарь, принимая тактический приказ.
Ярославна кивнула и легко вскочила в седло своего вороного коня. Позади неё, подобно нерушимым гранитным глыбам, перехватили древки фамильных стягов дома Буреломов двое великанов — Старшие рынды-знаменосцы. Половина мастеров Пушкарского приказа, закинув за спины самопалы, выстроилась в узкую конную колонну, готовясь к обратному маршу.
Княгиня направила коня к воротам детинца, где у иссечённого когтями створа стоял израненной воевода.
— Прощай, воевода Твердислав! Лихо миновало, а я возвращаюсь в Китеж-Град. Береги северный рубеж! — звонко произнесла Ярославна, придержав поводья.
Твердислав, превозмогая жгучую боль под окровавленным холщовым бинтом, низко опустил голову и твёрдо опёрся ладонью на серебряную секиру:
— Добре, княгиня! Выдюжим! Выдюжим эту напасть! Пока хоть один гридень дышит, изменник Арво со своими наёмниками славянскую землю не топтать будет.
Ярославна дала шпоры коню, и её немногочисленный конвой мерно тронулся в обратный путь. Спустя несколько мгновений всадники покинули Чернолесую заставу, углубляясь в дремучую вековую чащу волости и держа строгий курс на юг — назад, под надёжную защиту стен Китеж-Града.
Ночь на Кенугардском шляхе дышала удушливым зноем позднего червеня и горьким запахом прогоревших костров. В лагере у шляхетского Вагенбурга, окружённого окованными железом телегами, висела тяжёлая, обманчивая тишина. Воевода Огнеслав, тяжело ступая по иссушённой жаром степной траве, медленно отошёл от костровища, где коронный хорунжий Чурила Плёнков только что вальяжно расписывал свои приключения. В груди воеводы леденел глухой, липкий гнев, а в голове упрямо стучала одна и та же тактическая деталь.
Огнеслав бесшумно, словно тень, приблизился к Радомиру Бурелому. Князь стоял у края просеки, опершись ладонями на эфес тяжёлого меча и задумчиво всматриваясь в ночную лесостепную темь.
— Княже! — едва слышно, самым кончиком губ прошептал воевода, склонившись к уху Радомира. — Этот пан наглый, ряженый… Упомянул дословно то, что мы видели на шляхе! И про убитого корчмаря, и про гору трупов у сгоревшего сруба — высказал всё так, будто сам там был во главе лавины!
Радомир даже не шелохнулся, лишь его широкие плечи под кованой чешуйчатой полулатой едва заметно напряглись. Он не повернул головы, продолжая смотреть в темноту, но голос князя прозвучал резко и сухо:
— Ты уверен, Огнеслав? Не путаешь хмельную шляхетскую похвальбу с изменой?
— Да, княже! Уверен как в собственной стали! — горячо, но так же тихо выдохнул воевода. — А ещё смотри: мы ведь на том пепелище приметили кучу подкованных конских следов. Круглые, глубокие оттиски — это точно гусары Междуморья были, у ландскнехтов Данилы подковы иные. Ворон коней не обманет… Вон сколько всадников у Смиглого в полку, копыто в копыто сходятся.
Огнеслав замолчал, бросив быстрый, настороженный взгляд в сторону шляхетских палаток, где в зыбком лунном свете тускло поблёскивали зеркальные доспехи отдыхающих гусар.
Радомир Бурелом медленно перевёл дыхание, крепче сжав ладонью холодную сталь гарды.
— Вот что, воевода… — глухо и веско произнёс князь. — Пока молчи, но держи полк в полном боевом настрое. У нас нет ни единой прямой улики или твёрдых фактов, что это именно его рук дело. На одних подозрениях шляхтичу Сейма горло не перерезать. В случае открытого конфликта на шляхе Данило Дир явно примет его сторону — кенугардинцам усобица в Конфедерации не нужна, они с Вавелем торговые ряды держат. Свяжут нас по рукам и ногам.
