— Не стрелять! Мечи и секиры опустить! Отставить залп!
Ратники заставы и следопыты Микулы Меньшого недоумённо переглянулись, но приказ княгини выполнили беспрекословно — сталь опустилась, стволы огнеруниц замерли. Воевода Твердислав хмуро сплюнул под ноги, сильнее сжав свою серебрёную секиру, а Микула напряжённо замер, всматриваясь в затихшую опушку.
Встав в нескольких метрах от обозных телег гуляй-городища, пятнадцать хладников замерли, вытянувшись в почётном, неподвижном карауле. И в этот миг из лесного полумрака величаво выкатился он.
Всадник ехал на огромном, вороном, бронированном коне, чья могучая морда была надёжно запрятана в глухой костяной вороний шлем с прорезями для пылающих глаз. Сам наездник, высокий и монументальный, был облачён в глухие, иссиня-чёрные латы с острыми заговорёнными шипами. За его спиной тяжело колыхался на утреннем ветру длинный багряный плащ, на котором золотой нитью был искусно вышит пикирующий ворон. Голову таинственного вождя венчал грозный вороний шлем в виде хищного, загнутого птичьего клюва, а на наплечниках скалились костяные личины, вырезанные в форме черепов огромных птиц.
Всадник остановился прямо посреди строя своих хладников, на мгновение окинул взглядом сомкнутые повозки славян и плавно спустился из седла. Гремя тяжёлыми латными сапогами с выгнутыми стальными мысами, он неторопливо двинулся вперёд по выжженной вчерашним пороховым огнём траве. Следом за ним, мерно покачивая массивной головой и лениво показывая раздвоенный язык, полз огромный чешуйчатый василиск, а по бокам, тихо рыча, шли двое преданных волколаков. Остальные полтора десятка мёртвых воинов продолжали стоять неподвижно, не шеломясь и выказывая своему господину беспрекословное почтение.
— Неужто сам Костяной Царь?.. — заворожённо, едва слышно прошептал Микула Меньшой, не сводя глаз с клювастого чёрного шлема.
Ярославна медленно опустила свой полуторный меч, но ладонь с эфеса не убрала, тихо ответив сотнику:
— Кем бы он ни был, Микула, он пришёл говорить, а не рубиться. Старый уговор Духовора Второго ещё имеет вес в этих топях.
Каждого из защитников заставы в эту секунду обожгла одна и та же тревожная, ледяная мысль. Если под маской огромного кинокефала вчера скрывался обычный остбалтский мужик, то какая безжалостная, изощрённая воля сотворила всю эту армию мертвецов, и чего этот чёрный алхимик Севера потребует от Залесья теперь, когда Радомир увёл Старшую Дружину далеко на юг Континента?
Костяной Царь подошёл почти вплотную к окованному кольцу обоза, остановившись ровно на расстоянии пяти шагов от передней повозки. Медленным, размеренным движением он поднял закованные в латы руки и снял свой грозный клювастый шлем.
Под чёрным железом обнаружилось худощавое, вытянутое лицо старика с длинным орлиным носом, аккуратной чёрной бородкой с проседью и ясными, глубокими, пугающе живыми глазами. На вид ему было около шестидесяти зим. Он обвёл внимательным, проницательным взглядом оцепеневших ратников и заговорил спокойным, но ледяным, пронизывающим до костей тоном:
— Гой еси, здравия вам, залесские ратники и рынды! И тебе, княгиня Ярославна! И тебе, воевода Твердислав!
Костяной Царь плавно, с достоинством опустил голову в длинном, старинном славянском поклоне. Острые шипы на его наплечниках зловеще звякнули в утренней тишине. Распрямившись, он продолжил:
— Я — владыка Чернолесья, Кар-Карок, прозванный в ваших краях Костяным Царём и Сумрачным Вороном, из древнего рода Чернолесских Воронов. Вчера до меня дошла весть о сём погибельном деле. О том, что мои воины и служивые звери вероломно нарушили рубеж и разорвали мирный договор, коий я самолично учинил ещё с великим князем Духобором Вторым за двадцать зим до этого лета. Я искренне опечален этой напрасной гибелью и ваших верных людей, и моих подданных тоже.
Костяной Царь замолчал, мерно опустив руки на рукоять своего тяжёлого клинка. Среди защитников заставы пронёсся глухой, испуганный шёпот. Ратники, ещё вчера рубившие костяные личины псов, потрясённо переглядывались. Перед ними стоял не безумный чернокнижник Юга и не восставший из могилы упырь, а величественный славянский правитель из пограничного рода.
Ярославна сделала шаг вперёд, крепче сжав пальцами деревянный борт повозки. Её голос, несмотря на волнение, прозвучал гордо и властно:
— Твои слова звучат веско, владыка Кар-Карок. Но пепелище нашей набатной вышки и тела моих убитых гридней говорят громче любых заверений. Как твоя рать оказалась на наших землях, если ты хранишь верность клятве, данной моему покойному свёкру?
Кар-Карок горько, едва заметно усмехнулся, покачав головой в вороньем шлеме:
— Прошу вразумить моё слово, княгиня. Если бы я действительно возжелал разорить Залесье и пойти на вас войной, то напал бы не жалкими десятками безумцев. Я обрушил бы на этот рубеж все свои три полных полка регулярных сил: пять сотен закованных в сталь хладников, сотни ядовитых василисков, стаи лютых волколаков и десяток огромных великанских кинокефалов, не считая тысячи ополченцев из эстов и чуди. Уж поверьте моему слову, от Чернолесой заставы не осталось бы даже щепок.
Твердислав, до этого не сводивший сурового взгляда с рук старика, осторожно наклонился к самому уху Ярославны и тихо, едва слышно пророкотал:
— Толкует-то он верно, государыня… С такими силами он бы нас в первую же ночь с брёвнами сожрал, никакое гуляй-городище пушкарей бы не спасло. Тут иная измена кроется.
Ярославна тяжело задумалась, не спуская глаз с ясных и глубоких очей Чернолесского Ворона.
Кар-Карок сделал небольшую паузу, переводя тяжёлый взгляд на чернеющую вдали стену пралеса, и заговорил вновь:
— Мой южный рубеж Чернолесья, коронный край, что как раз граничит с вашим северным рубежом, охраняет один из регулярных полков Воронов. В этом полку на заставе стоит ватага воеводы Арво Окаянного. Он бывалый ушкуйник, чей отец когда-то пришёл из приморских земель преданно служить моему древнему роду. Так вот, три недели назад мои ворожбиты-оглядатаи — преданные крылатые шпионы Чернолесья — приметили, как Арво на западных рубежах, у самой границы с Остбалтией, вёл тайные переговоры с западными латниками…
Кар-Карок резко умолк, неприязненно сощурив ясные глаза.
— Наверное, это были мидгардские псы из ордена Великого Ока! — яростно выкрикнул Твердислав, сжав израненной рукой древко секиры. — Мариенбург у них под боком, они спят и видят, как бы спалить наши житницы!
Владыка Чернолесья медленно покачал головой:
— Нет, воевода. Не эти мидгардские крестоносцы и не вестготские наёмники. Те западники говорили на славянском наречии, но рядились в чужеродные перья. Побрякушники Запада… Среди них ехали конники, закованные в зеркальные латы, а за их плечами на деревянных рамах крепились орлиные крылья.
Микула Меньшой потрясённо выдохнул, бесцеремонно перебив Чернолесского Ворона:
— Кажется, я понял… Каноничные всадники Великого Сейма в Вавеле. Это же конница из Междуморья!
При этих словах по рядам защитников заставы прокатился глухой, испуганный гул. Ярославна побелела пуще прежнего, а старшина пушкарей крепко выругался, инстинктивно проверяя замок на своей огнерунице.
Кар-Карок хмуро кивнул, подтверждая догадку сотника:
— Да, шляхта. Гусары, как кличут их заморские послы. Так вот, среди тех латников верховодил один молодой, но наглый пан, а подле него тенью следовал одноглазый бородатый воитель в потрёпанном кафтане. Они долго о чём-то держали ряд с моим ушкуйником. И сразу после этой тайной встречи у застав началась дикая движуха против славянских заслонов Залесья. Сам Арво Окаянный вчера тайно сбежал со своей сотней в глубь Остбалтии, бросив рубеж. Но мои верные слуги перерыли его личные вещи в боевом тереме и нашли вот это…
Костяной Царь вытянул закованную в сталь десницу и разжал пальцы. На его широкой ладони тускло блеснули тяжёлые кругляши шляхетской чеканки:
