Затем из тумана, шипя и сокрушая деревянные спицы, между повозками протиснулся массивный тёмно-зелёный василиск. Огромный чешуйчатый ящер, источая удушливый смрад алхимического яда, нацелился прямо на княгиню Ярославну. Один из гвардейцев-рынд Залесья, заметив смертельную угрозу, отчаянно ринулся к ней на выручку, но мгновенно увяз в бою, отбиваясь бердышом от двоих наседавших остбалтов.
Ярославна не дрогнула. Коротким и плавным движением она выхватила из ножен заговорённый фамильный полуторный меч и с хлёстким, яростным свистом опустила сталь на чешуйчатую шею твари. Шмяк!
Тяжёлая голова василиска покатилась под колёса повозки, а массивное туловище ящера рухнуло на землю, конвульсивно дёргаясь и обливаясь тёмной, густой кровью. Ярославна тяжело дышала, заворожённо глядя на поверженного гада. В её глазах отражались багровые языки пламени. Она опустила взгляд на свои ладони, затем на сталь клинка и удивлённо замерла. Стоп... Она не окаменела. Никакого каменного оцепенения, о котором со страхом шептались заморские ландскнехты, не произошло.
— Это же обычные ящерицы-переростки! — звонко, на всю поляну закричала Ярославна, оборачиваясь к ратникам. — Ящеры Кар-Карока — обычные ядовитые переростки, от них не каменеют! Бейте тварей!
Услышав призыв княгини, воспрянувший рында, что спешил к ней на помощь, мощным круговым ударом секиры уложил двоих остбалтов и пробился к её заслону.
В этот же миг у правого фланга гуляй-городища раздался оглушительный треск брёвен. Чудовищный великан-кинокефал, утробно рыча, с размаху опустил свою окованную железом дубину и одним махом опрокинул пару связанных цепями повозок, ломая дубовые борта и рассыпая пушкарский припас. К крушащему оборону чудовищу, превозмогая боль в израненном плече, подскочил Твердислав. Старый воевода скрестил свою серебряную секиру с тяжёлым оружием кинокефала.
Бой был невероятно напряжённым. Великан превосходил славянского вождя ростом и силой, и пара хлёстких ударов дубины вскользь задели Твердислава, порвав кольчугу на бедре и заставив воеводу пошатнуться. Но старый гридень заставы стоически выдержал натиск. Поймав момент, когда кинокефал занёс дубину для финального удара, Твердислав резко подсел и сокрушительным обратным взмахом отсёк великану руку по самый локоть.
Огромная костяная дубина вместе с отрубленной конечностью рухнула в траву. Кинокефал, истошно воя от невыносимой боли, повалился навзничь на обагрённую землю. От сильного удара его страшная волкоподобная маска раскололась и с грохотом рухнула с лица. Под ней обнаружилось совершенно обычное, искажённое судорогой лицо заросшего бородатого мужика. Остбалтский великан, захлёбываясь кровью, прохрипел, глядя на занесённое над ним оружие:
— Постой... пощади...
Твердислав хмуро взглянул на поверженного врага, чья маска пса оказалась лишь лживым алхимическим пугалом Юга. Воевода безжалостно опустил секиру, обрывая хрип дикаря:
— Нам набатные вышки жечь нещадно, а тебе пощаду? Земля Залесья чужаков не милует.
Увидев гибель своего огромного вождя и сокрушение василисков, остатки рати Чернолесья дрогнули. Чудь и эсты в панике бросали палицы и начали беспорядочное отступление, уходя вглубь полыхающей чащобы. Сеча утихла. Над изрытой поляной повис тяжёлый удушливый запах пороха, горелого мяса и алхимической гари. Ратники, тяжело дыша и опираясь на оружие, принялись споро тушить тлеющие телеги и подсчитывать боевые потери с обеих сторон.
В течение часа после окончания сечи воины Передового полка Микулы Меньшого споро расчищали изрытую поляну перед детинцем. На багровом от пожарища мху залесцы методично сложили в ряд трупы поверженных врагов Чернолесья: тела тридцати убитых эстов и чуди, тушу одного обезглавленного тёмно-зелёного василиска, восемь убитых лютых волколаков и массивное тело остбалтского великана-кинокефала.
Потери защитников в этом третьем, генеральном штурме заставы оказались минимальными благодаря железному кольцу гуляй-городища. Отряд княгини Ярославны и пушкари потерь убитыми не понесли, отделавшись пятью ранеными стрелками. Из гарнизона же Твердислава, принявшего на себя удар на пряслах, погибли двое гридней, а четверо получили тяжёлые рубленые раны.
Вскоре в боевом тереме заставы, где сквозь щели в брёвнах тянуло горьким пороховым дымом, Твердислав шумно, жадно хлебнул колодезной воды из ковша и со стуком опустил его на дубовый стол.
— Так… Значит, великан-кинокефал — обычный человек в костяной пугающей личине… А василиски — просто ящеры-переростки из Кар-Карока, — хрипло промолвил воевода, утирая рукавом окровавленный шрам на щеке. — Чую я, государыня, что и этот зловещий Костяной Царь, коего все кличут колдуном, никакой не чернокнижник. По ходу, перед нами умный учёный муж, возможно — алхимик или дьяк бывалый, ведающий тайны заморского пороха и ядов, коими он туманит разум дикой чуди.
Ярославна твёрдо взглянула на воеводу, её пальцы крепко сжали эфес полуторного меча:
— Кем бы ни был этот лживый вождь Остбалтии, Твердислав, его алхимический морок больше не сработает. Мои ратники своими глазами видели, что твари Чернолесья послушно дохнут от залесского свинца и стали. Мы развеяли страх. Теперь застава простоит столько, сколько нужно.
Микула Меньшой, устало прислонившись спиной к бревенчатой стене палаты, нахмурился и подал голос:
— Так-то оно так, княгиня. Но у меня один вопрос в голове никак не укладывается: а зачем вообще этот Костяной Царь погнал чудь на наши рубежи? Ведь великий князь Духобор Второй, покойный отец Радомира, за двадцать зим до этого лета Огненного Рарога самолично заключил с вождями Чернолесья нерушимый уговор об обоюдном соблюдении границ удела. Почему лешаки вероломно нарушили клятву на крови предков?
Твердислав тяжело вздохнул, укладывая раненую руку на карту, и горько покачал головой:
— Не знаю я, Микула… Не ведаю, какая сила заставила дикарей забыть старый мирный договор с Духобором. Одно ясно: за спиной этих лесных жителей стоит чужая, хитрая воля, каковой выгодна резня на наших северных рубежах, пока Радомир Бурелом ушёл на Великий съезд в Кенугард. Подождём рассвета, а пока — держать ухо востро и охранять гуляй-городище.
Глухая, тяжёлая ночь с пятнадцатого на шестнадцатое червеня тянулась мучительно долго. Гарь от лесного пожарища смешивалась с болотными испарениями волости, оседая на суконных кафтанах ратников липкой, чёрной копотью. Воины Передового полка Микулы Меньшого мерно обходили заслон гуляй-городища, переговариваясь вполголоса и проверяя замки огнеруниц. Из тридцати обозных повозок, что вышли из Китеж-Града, в нерушимом строю осталось двадцать восемь — две телеги, разнесённые в щепки заговорённой дубиной великана-кинокефала, ратники пустили на дрова для костров и укрепление уцелевших прясел крепостного частокола. В дозорах шёпотом спорили о том, сколь силён алхимический порох Костяного Царя и сколько ещё ядовитых ящеров Кар-Карока таится в бескрайних топях Севера.
На рассвете шестнадцатого червеня, едва бледное солнце попыталось пробиться сквозь пелену дыма, тишину заставы разорвал отчаянный крик разведчиков Микулы:
— Тревога! Набат! Из леса выходит рать Чернолесья!
Ярославна, Твердислав, старшина пушкарей и двое великанов — Старшие рынды-знаменосцы — мгновенно заняли позиции у окованных цепями повозок, готовые отдать приказ к новому залпу. Пушкари уже раздували фитили, а следопыты Передового полка взводили тетивы многозарядных арбалетов, когда из туманной стены пралеса выстроился ровный, пугающе безмолвный строгий ряд.
Из чащи вышли пятнадцать хладников, закованных в тёмное гнилое железо, один массивный тёмно-зелёный василиск и двое лютых волколаков. Но вопреки ожиданиям защитников, нечисть не бросилась на штурм. Один из идущих впереди хладников, высоко подняв костяную пику, нёс на ней белоснежное шёлковое полотнище — стяг перемирия.
Ярославна, вглядываясь в блёклый туман, первая разгадала этот знак и звонко, на всю поляну, закричала:
