Во главе защитников заставы, тяжело опираясь на широкую серебрёную секиру, шёл сам воевода Твердислав. После безжалостной сечи с кинокефалами он выглядел изнурённым: левое плечо воина было туго стянуто окровавленным холщовым бинтом, а лицо через всю щеку пересекал свежий, наспех зашитый рваный шрам, из-за которого его суровый взгляд казался ещё более грозным.
Ярославна стремительно соскочила с коня и подошла к раненому воеводе. Микула Меньшой и старший офицер Пушкарского приказа следовали шагом позади неё.
Твердислав хрипло выдохнул, бережно прижимая раненую руку к груди, и опустил голову в глубоком поклоне:
— Княгиня! Сотник! Хвала богам, вы добрались… — Воевода тяжело закашлялся, но удержался на ногах. — За то время, что прошло после первого налёта, за эти два дня, тринадцатого и четырнадцатого червеня твари предприняли ещё две попытки, хвала Перуну обошлось без новых потерь, у нас лишь раненые. Атаковали десятками чудь и эсты, подстрекаемые алхимическим мороком Сумрачного Ворона, а из лесной чащобы их поддерживали огромные волколаки. Еле удержали ворота, государыня.
Ярославна сочувственно коснулась его здорового плеча:
— Ты сберёг рубеж, Твердислав. Залесье не забудет твоего подвига. Мы привезли пушкарский припас, огнеруницы и скорострельные арбалеты. Нам нужно немедленно обсудить оборону.
— Пройдёмте в боевой терем заставы, — глухо отозвался Твердислав, разворачиваясь к детинцу. — Здесь небезопасно, лазутчики чуди могут следить за нами из ветвей.
Они пересекли узкий двор, заваленный наспех обтёсанными брёвнами и бочками со смолой. Двое великанов — Старшие рынды-знаменосцы, бережно свернув хвойные стяги дома Буреломов, монолитными гранитными глыбами встали у входа в боевой терем, намертво перекрыв проход своими широкими бердышами. Ярославна, Микула Меньшой, старший офицер Пушкарского приказа и Твердислав перешагнули высокий порог и прошли внутрь тускло освещённой бревенчатой палаты, где на дубовом столе уже была раскинута старая, потёртая карта северных волостей.
Внутри боевого терема пахло сухим деревом, прогорклым салом от догорающих свечей и застарелой кровью. Твердислав тяжело опёрся ладонями о край дубового стола, хмуро глядя на развёрнутую карту северных рубежей, и поднял взгляд на прибывших.
— Излагайте ваш план обороны, — хрипло выдохнул воевода. — Стены заставы иссечены, треть прясел держится на честном слове. Твари не успокоятся.
Ярославна шагнула вперёд, её ладонь уверенно легла на карту:
— Мы применим тактику гуляй-городища, Твердислав. На поляне перед детинцем тридцать наших обозных повозок будут немедленно выставлены в сомкнутый, нерушимый круг и скреплены железными цепями. Это деревянное кольцо прикроет заставу с тыла и станет нашим главным заслоном.
Микула Меньшой согласно кивнул, поправив портупею:
— Мои сто следопытов Передового полка будут курировать тылы орудий и охранять пушкарей от засад. Мы займём позиции на пряслах и флангах, отсекая тварей стрелами, пока гуляй-городище держит лобовой удар.
Старший офицер Пушкарского приказа довольно ухмыльнулся, похлопав по кожаному подсумку со свинцовыми зарядами:
— Сделаем! Заодно наконец покажем этим тварям истинное техническое достижение Залесья. Семьдесят огнеруниц и тридцать скорострельных арбалетов устроят Чернолесью такую баню, какую эти леса отродясь не видели.
Вдруг тяжёлая дубовая дверь боевого терема с грохотом распахнулась. В палату, тяжело дыша и едва удерживая в дрожащих руках окровавленное копьё, ворвался один из ратников заставы:
— Тревога! — отчаянно выкрикнул дозорный, оборачиваясь к воеводе. — Идёт новая волна! Рать Чернолесья поднялась из топей!
Микула Меньшой мгновенно подобрался, его рука сама легла на рукоять клинка:
— Что по числу? Говори!
— Согласно донесениям наших передовых лучников, к поляне прут до пяти десятков обезумевших эстов и чуди, — задыхаясь, проговорил ратник. — Из чащи их поддерживает десяток лютых волколаков. Но это не всё... С ними идут два болотных василиска, сокрушающих брёвна своим ядом! А во главе этой нечисти шагает огромный великан-кинокефал в костяной маске пса, с под заговорённой окованной дубиной!
В тереме на мгновение воцарилась звенящая, ледяная тишина. Лицо Ярославны сделалось бледным, но взгляд остался твёрдым. Микула Меньшой яростно прищурился, а старший пушкарь крепче сжал кулаки.
Твердислав резко выпрямился, начисто забыв о боли в израненном плече. Он рывком перехватил свою тяжёлую серебрёную секиру и зычно, на весь терем, рявкнул:
— К бою!!!
Тридцать обозных повозок уже стояли сомкнутым нерушимым кольцом на холме перед детинцем, намертво стянутые тяжёлыми железными цепями. Сквозь узкие зазоры между дубовыми бортами этого свежевозведённого гуляй-городища княгиня Ярославна и сотник Микула Меньшой напряжённо всматривались в наползающую из Чернолесья темень.
Из глубины вековой чащи, оглашая лесостепь диким, гортанным воем, выкатывалась полыхающая злобой рать. Это были дикие лесные жители Остбалтии и Чернолесья — суровые остбалтские славяне и северные балты. Облик их внушал суеверный ужас: косматая, дикая орда, где среди загорелых бородатых бойцов бледными призраками мелькали лишённые пигмента белоснежные альбиносы с воспалёнными красными глазами. Одеты они были в грязные кафтаны и рваные лохмотья, напоминающие взъерошенные перья полярных воронов. На ногах хлюпали тяжёлые кованые сапоги, увязающие во мху. Головы одних всадников и пеших воинов венчали длинные, расшитые костяными иглами колпаки, другие же прятали лица за грубыми шлемами из дубовой коры или костяными личинами, вырезанными в форме вороньих черепов. Оружием дикарям служили тяжёлые сучковатые дубины, окованные палицы и длинные засапожные ножи.
Рядом с ними, стелясь по земле в бешеном галопе, бежали огромные серые волколаки, чьё утробное рычание заставляло коней обоза испуганно хрипеть. Следом за шерстяной лавиной из топей медленно выползали двое василисков — массивные, тёмно-зелёные чешуйчатые ящеры, сокрушающие брёвна и оставляющие за собой дымящийся след алхимического яда. Замыкал это шествие огромный, возвышающийся над лесом великан-кинокефал в маске пса, глухо ухающий и мерно поигрывающий своей шипастой дубиной.
— Держать прицел! Не суетись, пехота! — зычно скомандовал старший офицер Пушкарского приказа, вскидывая руку. — По ящерам и вожаку... Залп!
Начался бой. Семьдесят залесских огнеруниц рявкнули одновременно, содрогнув деревянные борта повозок. Бах!
Над поляной взметнулась ослепительная багровая вспышка, и едкий пороховой дым заволок гуляй-городище. Алхимический свинец насквозь прошил первые ряды атакующих. От высокой температуры порохового пламени часть эстов и чуди мгновенно воспламенилась, превращаясь в живые факелы. Следом за грохотом ружей яростно застрекотали тридцать скорострельных арбалетов — стальные струны запели, буквально нашинковывая наступающих лесных жителей острыми болтами. Дикари, истошно воя, падали на окровавленный мох десятками.
Один из мчащихся волколаков поймал грудью горячую пулю, загорелся на полном скаку и безумно побежал в сторону, катаясь по траве и поджигая вокруг себя сухие таёжные кусты. Сухостой вспыхнул в один миг, и ночной сумрак озарился яростным, ревущим пламенем.
Микула Меньшой перехватил огнеруницу, довольно сощурившись на разгорающееся зарево, и громко бросил Ярославне через плечо:
— Зато теперь их тварей видно! Лупи без пощады, пушкари!
Несколько обезумевших эстов и чуди сквозь пороховую гарь сумели прорваться к обозному кольцу. На фоне ревущего лесного пожара, едкого дыма и истошного воя раненых тварей завязалась яростная рукопашная схватка. Воевода Твердислав, глухо рыча от ярости, взмахнул своей широкой серебряной секирой и одним мощным ударом снёс голову долговязому альбиносу. Отрезанная голова в костяной личине покатилась по окровавленному мху, а следом сотник Микула Меньшой, вскинув огнеруницу, уложил точным выстрелом косматого эста, целившегося из-за телеги.
