— Мой отряд, — Чурила небрежно обвёл рукой стоящих в тени всадников, — а это две сотни отборных, преданных мне гусарских сабель, отныне к вашим услугам! Дальше вместе пойдём, правители Тартарии. Вот увидите, дорога до самого Кенугарда станет куда более безопасной. Тем паче, что недалеко к северу от шляха стоит наша богатая торговая слобода. Да, кстати, я ведь сам оттуда скачу. Там до сегодняшнего утра сидели трусливые шавки Ягеллонов, мнили себя хозяевами. Разумеется, я их всех убил.

Хорунжий на миг замолчал, и на его холёном, красивом лице проступила леденящая душу, сытая жестокость истинного леха:

— Одного из их офицеров я приказал распять на деревянном крестоциркуле Вселенской веры Архитектора, прямо у въезда в слободу. А с главного их тиуна мои ребята заживо содрали кожу и кинули его выть в придорожную канаву... Чтобы другие хлопы Ягеллонов знали своё место...

От этих слов по лагерю пронёсся глухой, испуганный ропот. Даже видавшие виды мидгардские ландскнехты Данилы Дира, сидевшие у соседних огней, невольно переглянулись и покрепче прижали к себе аркебузы.

Радомир Бурелом не шелохнулся. Его суровое лицо, иссечённое таёжными ветрами, превратилось в каменную маску. В серых глазах залесского князя зажёгся опасный, холодный огонёк — он слишком хорошо знал, что человек, способный с улыбкой рассказывать о содранной коже, никогда не станет верным союзником.

Данило Дир и вовсе смертельно побледнел. Кенугардский князь судорожно сглотнул, прижав шёлковый платок к губам, и испуганно отвёл взгляд от молодого хорунжего.

Верховный воевода Огнеслав, сидевший на бочонке, яростно прищурился. Старый рында с глухим стуком опустил свою шипастую булаву на землю и глухо, с утробным рыком процедил:

— Слышь, западник! Рот бы ты попридержал, а? Аппетит честным воинам у костра не порти! У нас в Залесье за такие художества лиходеев в болоте топят, а не хвастают ими перед девками.

Чурила лишь оглушительно и весело расхохотался, ничуть не смутившись. Он небрежно потянулся, выхватил из походной сумки кусок ржаной лепёшки, с хрустом откусил половину и, жуя, уставился на пламя:

— Да ладно тебе, старик! Это война. А на войне выживает тот, у кого клыки длиннее. К слову... — гусар картинно расправил плечи, и его зеркальная кираса звякнула о латную перевязь. — Я ведь за этот поход против мятежников ещё и почтенный титул получил. От самого Мидгардского ордена Великого Ока!

Огнеслав яростно фыркнул, подавшись вперёд всем своим богатырским телом:

— Ага... Знаем мы этот орден. Это те самые святоши в чёрных плащах, что Аркону священную недавно дотла сожгли? Древние капища Святовита порушили?

Чурила недовольно покачал головой, и его улыбка мгновенно растаяла, уступив место фанатичному, холодному блеску в глазах:

— Не сожгли, воевода... А справедливо наказали неверных за их упорство! Архитектор требует порядка.

С этими словами хорунжий с гордостью выпятил грудь, демонстрируя массивную серебряную бляху ордена, висевшую на тяжёлой цепи. Знак представлял собой большой, изогнутый крестоциркуль Вселенской веры Архитектора, искусно выполненный в виде раскрытого купеческого циркуля. Огнеслав, косясь на этот знак, невольно поёжился. Он тихо толкнул Радомира локтем в бок и прошептал так, чтобы лех не услышал:

— Жуткий символ, княже... Словно две пики скрестили и кусок топора снизу приварили для удобной рубки человеческих голов. Не от богов этот крест, ох не от богов...

Чурила Плёнков, заметив их шепоток, презрительно фыркнул, поднимаясь на ноги:

— Тоже мне... лесные дикари. Ничего вы в истинном величии Запада не смыслите. Пойду проверю дозоры.

Хорунжий круто повернулся, шурша леопардовой шкурой, и высокомерным шагом отошёл к противоположному краю лагеря, где его офицеры уже выстраивали гусарские хоругви на ночлег.

Едва его фигура растворилась в пороховом дыму, юная Ольга, чьи щёки горели румянцем, укоризненно повернулась к воеводе:

— Ну ты чего, дядька Огнеслав? Зачем ты так с ним? Он же спас нас, защитил от верной смерти на заставе! Он благородный рыцарь, а ты его дикарём выставляешь.

Огнеслав сердито сплюнул в костёр:

— Не верю я ему, княжна! Гладко стелет, да жёстко спать будет. Запомни мои слова: тот, кто без содрогания с живого человека кожу дерёт, завтра и нам горло перережет за кафийский солид.

Радомир Бурелом резко поднял руку, прерывая спор:

— Стоп! Не ссориться в лагере. Огнеслав, следи за языком. Ольга — ступай к повозкам, отдохни перед рассветом.

Когда дочь нехотя отошла под защиту рынд, Радомир повернулся к притихшему кенугардскому князю. Залесский правитель наклонился ближе к огню, и его голос прозвучал зловеще:

— Данило... Скажи мне честно, а что конкретно ты знаешь про этого Чурилу? Кто он такой? Откуда у молодого хорунжего две сотни регулярных гусар в нашем тылу?

Данило Дир растерянно почесал затылок, его пухлые пальцы мелко дрожали, перебирая золотую цепь на шее:

— Да ничего я про него не знаю, Радомир... Истинно говорю — Архитектором клянусь! Про отца его, старого коронного рыцаря Плёнкова, я в кенугардских хрониках Семидневной войны слышал, знатный был рубака. А вот про него самого — ведать не ведаю. Я совсем не знаю это новое, молодое и бешеное поколение Междуморья. Они выросли на порохе, интригах и золоте Сейма. Кто знает, что у этого мальчишки на уме и чьи приказы он исполняет на нашем шляхе...

Данило замолчал, испуганно глядя на догорающий курган из тел казаков, а Радомир Бурелом почувствовал, как ночная прохлада приносит с запада запах новой, куда более страшной смуты...

Глухая ночь окончательно окутала Кенугардский шлях. Удушливое марево Огненного Рарога, смешанное с едким, жирным дымом от догорающего кургана из тел казаков, плотно висело над разорённой заставой.

Юная Ольга, утомлённая первыми ужасами большой смуты, уже ушла спать под защиту верных рынд в глубину обоза. У походного костра, багровые языки которого бросали хищные тени на брёвна Вагенбурга, остались двое славянских правителей. В этот миг хорунжий Чурила Плёнков неторопливо вернулся с обхода своих дозорных постов. Его латы тускло поблёскивали в темноте, а леопардовая шкура слегка шуршала при каждом шаге.

Он подошёл к огню, окинул проницательным, холодным взглядом Огнеслава, Радомира и Данилу и заговорил, плавно опуская руку на эфес сабли:

— Как вы прекрасно знаете, господа, ныне идёт кровавая смута внутри самого Междуморья. Наш Сейм расколот, а Конфедерация трещит по швам.

Чурила сделал многозначительную паузу и принялся методично перечислять воеводства, взвешивая каждое слово, словно кафийский меняла солиды:

— Мятежные магнаты дома Ягеллонов прочно удерживают четыре богатейших центральных и южных региона. Их казачьи полки и вестготские наёмники полностью оккупировали Вавельское воеводство вместе со столицей после нашего позорного поражения в Битве при Гнезно. В их руках пахотный Люблин, степное Мазовецкое воеводство и холмистый Галич, непосредственно примыкающий к славянскому Червонному княжеству. Мой же государь, законный Король Ян Третий Чернокрыл, зажал мятежников в тиски с флангов. Мы удерживаем коронную цитадель Гнезно на западе, лесистое Подляшье и Поморское воеводство с портом Гдань-на-Выше, откуда я и пришёл. Да и на востоке, в Полоцком воеводстве, наш гарнизон намертво запер ворота каменного бастиона после тяжелейшей осенней осады. Страна разрезана надвое сталью.

Чурила замолчал.

Данило Дир испуганно закивал, судорожно утирая пот шёлковым платком, а Радомир Бурелом остался недвижим, словно высеченный из гранита таёжный идол. Лишь воевода Огнеслав яростно прищурился, сильнее сжав свою шипастую булаву.

Чурила Плёнков подкинул сухую ветку в пламя, заворожённо глядя на взметнувшиеся искры, и тихо продолжил:

— Мы могли бы помочь друг другу в этот лихой час...

Старый рында Огнеслав мгновенно напрягся всем своим богатырским телом, из-за забрала шлема послышалось глухое, опасное рычание.