— Да, дядька Огнеслав, — бледнея от вида свежей крови, но восхищённо глядя на Чурилу, тихо добавила Ольга. — Он поступил жёстко, но справедливо. Он — истинный рыцарь лехов, благородный воин, защитивший беззащитных!
Лехи — правящее, доминирующее шляхетское племя Междуморья — всегда славились в Кенугарде своей безумной отвагой и жестокостью к врагам, и Данило с Ольгой видели в хорунжем лишь спасителя.
Пока у телег разгорались споры, старшие сотники авангарда закончили подсчёт потерь после этой вечерней сечи.
Дружина Радомира благодаря слаженному удару щитами потеряла всего четырёх витязей убитыми, ещё двенадцать получили рубленые ранения, но остались в строю.
Отряд Данилы Дира из-за трусости ландскнехтов, застрявших в тылу, понёс больший урон: казаки Смиглого успели выкосить мушкетами ещё восемь мидгардских аркебузиров, и пятеро наёмников были тяжело ранены.
Воины Чурилы Плёнкова, ударив в тыл беззащитным казакам, потеряли всего двух всадников убитыми при штурме телег.
На Кенугардский шлях окончательно опустилась душная летняя ночь. По приказу Чурилы Плёнкова его люди стащили все три десятка изувеченных тел казаков Вавельского воеводства в одну огромную кучу, обложили обломками разбитых телег и щедро залили дёгтем.
Вскоре над лесостепью взвился гигантский, ревущий костёр. Пламя пожирало мертвецов пана Стефана, выбрасывая в тёмное небо снопы искр, а едкий, жирный дым от сожжения трупов смешивался с удушливой сыростью Огненного Рарога. Чурила Плёнков неторопливо сошёл с коня и направился к костру, где Радомир и Данило уже приказали разбить походный шатёр.
Разбив лагерь прямо среди тлеющих обломков шляхетского заслона, воины принялись за привычную походную работу. Стоны раненых ландскнехтов глухо разносились в душной ночной темноте. Лекари споро обмывали рваные пулевые и сабельные раны колодезной водой, смазывали их целебными мазями и туго стягивали холщовыми бинтами. Коней, тяжело фыркающих после дневной сечи, отвели к наспех устроенному коновязу и напоили из походных бадей.
Тем временем у главного костра, чей багряный огонь растапливал липкую сырость месяца червеня, князь Радомир Бурелом и Данило Дир сели за гроссбух, чтобы провести строгий подсчёт уцелевших сил.
Разбив лагерь прямо среди тлеющих обломков шляхетского заслона, воины принялись за привычную походную работу. Стоны раненых ландскнехтов глухо разносились в душной ночной темноте. Лекари споро обмывали рваные пулевые и сабельные раны колодезной водой, смазывали их целебными мазями и туго стягивали холщовыми бинтами. Коней, тяжело фыркающих после дневной сечи, отвели к наспех устроенному коновязу и напоили из походных бадей.
— Так, — хмуро бросил Радомир, водя пальцем по пергаменту. — На выходе из ворот Китеж-Града, шестого червеня, под моим началом шла тысяча тяжёлых кованых витязей Старшей Дружины, триста отборных конных следопытов авангарда и две сотни личных богатырей Гвардии Рындинского Круга во главе с Огнеславом. Всего полторы тысячи отборных клинков Залесья.
Данило Дир, судорожно обмахиваясь шёлковым платком, тяжело вздохнул и придвинул к себе кафийские расчёты наёмников:
— Моих кенугардских конных гридней шло ровно пять сотен, друг Радомир. Плюс четыре сотни пеших ландскнехтов-аркебузиров в ярких камзолах да сотня тяжёлых латных рейтаров из Мидгардии. Итого от столицы Залесья под моим началом выступала ровно тысяча воинов.
Радомир Бурелом подкинул сухую ветку в пламя и зафиксировал новые, горькие цифры:
— За эти пять дней шлях знатно проредил наши ряды. В первой стычке с лесными лиходеями восьмого числа твои иноземцы, Данило, потеряли троих убитыми и двоих ранеными. А сегодня мушкетный залп казаков Смиглого унёс жизни ещё четверых моих витязей и восьми твоих аркебузиров, да пятеро наёмников получили тяжёлые раны.
Данило Дир, сглотнув, подвёл печальный итог:
— Выходит, до этой заставы живыми и боеспособными дошли тысяча четырестани девяносто sexть твоих залесцев и девятьсот восемьдесят два моих кенугардца с наёмниками. Семь тяжело раненных аркебузиров сейчас стонут в повозках обоза. Всего у нас осталось две тысячи четыреста семьдесят восемь воинов, способных держать сталь. Потери не смертельные, но тракт только начался, а впереди ещё четыре сотни вёрст.
Пока князья сводили воинскую математику, верховный воевода Огнеслав сидел на перевёрнутом обозном бочонке чуть поодаль. Его огромная шипастая булава лежала на коленях, а сам старый рында из-под сурово сдвинутых бровей подозрительно косился на хорунжего Чурилу Плёнкова. Молодой лех в это время небрежно сидел на расстеленной леопардовой шкуре, полируя до зеркального блеска латную рукавицу.
Не выдержав натянутого молчания, Огнеслав глухо, с издёвкой спросил, кивнув в сторону догорающего кургана из трупов:
— Слышь, рыцарь... А кто вообще такой этот одноглазый разбойник Стефан Смиглы? Откуда у обычного лиходея столько пороха и кованых казаков на нашей дороге?
Чурила неторопливо поднял глаза, хищно улыбнулся и, сделав долгий, неспешный глоток колодезной воды из своей серебряной походной фляги, ответил:
— Стефан Смиглы — не обычный разбойник, воевода. Он — мясник и верный палач дома Ягеллонов! Эти наглые магнаты давно уже сидят на шее у нашего Великого Сейма в Вавеле. Они сплели паутину интриг и силой присвоили себе все былые лавры и славу короля Яна Третьего Чернокрыла. Того самого, который, как вы прекрасно знаете, в лето девяносто пятое ОВТ за одну седмицу наголову разбил неповоротливые Вольные Полисы и сжёг их хвалёные Вагенбурги у Каменного Волока.
Гусар горделиво расправил орлиные перья за спиной, и в его голосе проступила шляхетская гордость:
— К слову, мой родной отец тогда лично воевал в славном составе коронных Крылатых Гусар поручика Станислава Грозного! Он шёл в первых рядах той лавины, что перемахивала через горящие купеческие телееги. А ныне Ягеллоны кричат на Сейме, будто это их панцирные казаки выиграли Семидневную войну! Они объявили Кенугардский шлях своей личной вотчиной, выгнали законных наместников Вавеля и грабят караваны, чтобы накопить золота для грядущего удара по дому Чернокрылов. Мои гусары выслеживали Смиглого от самой границы Лемберга, и то, что мы успели перерезать его тыл — воля предков.
Услышав этот пафосный рассказ, Огнеслав лишь недовольно фыркнул в усы и отвернулся, крепче сжав рукоять булавы. Старый воин не верил ни единому слову лощёного леха.
Напротив, Данило Дир и юная Ольга слушали Чурилу затаив дыхание. Княжна, подперев кулачком бледную щёку, заворожённо смотрела на молодого хорунжего, чьи рассказы о былых триумфах и шляхетской чести так сильно походили на её любимые старинные летописи. Данило же одобрительно кивал, радуясь, что узурпаторы Ягеллонов получили по заслугам от законных защитников Вавеля.
Один лишь Радомир Бурелом молча сидел у костра, подперев подбородок рукой и глядя на танцующие языки пламени. В его разуме, привыкшем к суровой таёжной мудрости, один за другим выстраивались тяжёлые вопросы.
«Уж больно гладко и красиво всё складывается в речах этого мальчишки, — мрачно размышлял залесский князь, провожая взглядом искры, улетающие в ночное небо Огненного Рарога. — Гусары Чернокрылова случайно выследили Смиглого именно в тот миг, когда его казаки зажали нас в тиски? Случайно вырезали всех пленных до единого, не дав мне допросить их и узнать истинную правду? Слишком много загадок и слишком вовремя этот рыцарь Чурила явил своё спасение. Что, если этот хищник в леопардовой шкуре ведёт свою, куда более опасную игру на имперском шляхе, а мы для него — лишь пешки в войне Вавельских магнатов?»
Князь перевёл тяжёлый взгляд на Чурилу, чувствуя, что эта удушливая ночь ещё далеко не окончена, а настоящие интриги Междуморья только начинают душить караван.
Чурила Плёнков неторопливо провёл пальцем по золочёной кайме своего нагрудника и хищно прищурился. Искры от костра летели в чернильное ночное небо Огненного Рарога, выхватывая из темноты зловещие силуэты Крылатых Гусар. За их спинами тихо шелестели орлиные перья.
