Посреди этого военного грохота, прижавшись к матушке, горько плакал семилетний Изяслав. Слёзы градом катились по его румяным щёкам, пачкая подол её походного плаща.
— Маменька... — всхлипывал мальчуган, судорожно хватая её за руки. — Не уезжай, маменька! Там ведь чудища... Там Костяной Царь! Мне страшно, маменька!
Ярославна опустилась перед сыном на одно колено, бережно взяла его лицо в свои прохладные ладони и нежно поцеловала в лоб. Её бледное, гордое лицо Клыков на миг смягчилось материнской лаской:
— Не плачь, мой милый сыночек, не лей слёзы понапрасну, — тихо и ласково, но твёрдо произнесла она, утирая большим пальцем его щёку. — Не плачь. Всё будет хорошо. Твоя матушка выросла в этих лесах и туманах, меня никакая болотная нечисть не возьмёт. Ты уже большой, остаёшься за защитника. Обними брата Ратибора и жди нас с победой.
Ближе к вечеру, когда удушливое марево Огненного Рарога наконец уступило место багряным летним сумеркам, войско выстроилось у главных ворот детинца. Над рядами воинов, окрашенные закатным пламенем, грозно развевались шёлковые знамёна Залесья — тяжёлые полотнища цвета тёмной хвои с вышитым золотом разъярённым человеком-медведем, занёсшим шипастую палицу. Два великана — Старшие рынды в белоснежных суконных кафтанах и кованых кирасах со знаком расколотого дуба — замерли на флангах, сжимая в руках широкие бердыши и удерживая родовые стяги Буреломов.
Священнодействие уже началось на главном капище детинца. Верховный волхв Берлогов, облачённый в ритуальные волчьи шкуры, воздел к темнеющему небу иссечённые морщинами руки. На жертвенном камне дымилась кровь исполинского лесного зубра, принесённого в требу Громовержцу, а в пламени священного костра с треском сгорали спелые овощи и колосья первой ржи, ублажая ясного Перуна. Старец шагнул к выстроившимся воинам, взмахнул своим узловатым костяным посохом и заговорил громоподобным, рокочущим голосом, от которого содрогнулись брёвна частокола:
— Заклинаю огнём Перуна предвечного! Да рассеют огненные стрелы святого Ведогоня ночную тьму Чернобога и проклятый морок древнего Чернолесья! Пусть заговорённое железо пушкарей выжжет гниль Костяного Царя, а корни нашей земли намертво удержат рубежи! Идите с богами, дети леса!
Наступила минута прощания. Молодой княжич Ратибор, бережно держа за плечо притихшего Изяслава, подошёл к матери. Рядом, скорбно опустив головы, стояли верховный дьяк Федька и старый грузный боярин Венхолд. Юный правитель крепко, по-мужски обнял Ярославну, чувствуя, как внутри него железным обручем сжимаются сыновняя грусть и липкий страх за её жизнь, но взгляд его оставался твёрдым:
— Возвращайся, матушка. Мы сбережём Китеж-Град, — тихо пообещал он.
Ярославна легко вскочила в седло своей боевой полесской кобылицы, которая нетерпеливо забила копытами по дубовому настилу. Княгиня выпрямилась, обвела взглядом замершую сотню авангарда и мастеров Пушкарского приказа, выхватила из ножен длинный фамильный клинок Клыков и звонко, на весь детинец выкрикнула родовой девиз:
— «Корнями держим землю, бурей ломаем сталь!»
И в ту же секунду маленький Изяслав, вырвавшись из рук брата, подбежал к самым воротам и сквозь катящиеся слёзы отчаянно, изо всех сил закричал вслед уходящему отряду:
— Буреломы не гнутся!!!
Сотни залесских глоток на площади мгновенно подхватили этот яростный клич. Дружинники, ополченцы и пушкари дружно ударили мечами и топорами о щиты, оглашая вечернее небо громоподобным гулом:
— Да! Истинно так! Молодец, младший княжич! Не гнутся Буреломы! Слава Буреломам!
Под этот могучий, поднебесный рёв кованые ворота Китеж-Града с тяжёлым скрипом распахнулись. Ярославна пустила кобылу в галоп, и войско — сотня конных стрелков, два великана-рынды со стягами и громоздкие повозки Пушкарского приказа — стремительно устремилось на северо-запад, исчезая в сгущающихся сумерках Чернолесой волости.
Вместе с самой княгиней Ярославной на север ушло ровно 153 воина (100 авангардистов, 50 пушкарей, 2 старших рынды и один сотник Микула) при тридцати повозках обоза с порохом и секретным оружием.
Ратибор молча провожал их взглядом, крепко, защищающим жестом прижимая к себе всхлипывающего Изяслава. Факелы на стенах детинца разгорались всё ярче, борясь с ночной темнотой. Подошедший сзади старый волхв Берлогов положил свою тяжёлую, пахнущую костровым дымом ладонь на плечо юного князя и тихо, таинственно прошептал:
— Не кручинься, княжич... Духи лесные мне только что на ухо нашептали: великий Рарог и грозный Перун не оставят наш род в обиде. Дадут они удачу пушкарям твоим, и новые огнеруницы Федьки сотворят великое чудо на заставе. Всё будет добре, Ратибор. Корни выстоят.
Молодой Бурелом ничего не ответил, но пальцы его крепче сжали эфес княжеского меча. Великая битва за Залесье начиналась прямо сейчас, в лесных дебрях Севера.
Пока Ярославна и её отряд идут на помощь против Чернолесья, давайте вернёмся назад, на Кенугардский шлях, вечером одиннадцатого червеня, когда рыцарь Чурила Плёнков представился.
Молодой хорунжий великого дома Чернокрылов, горделиво гарцуя на вороном как смоль коне, плавно опустил холёную руку на эфес украшенной бирюзой сабли и высокомерно улыбнулся:
— Я хорунжий великого дома Чернокрылов, рыцарь Чурила Плёнков! Приветствую вас на шляхе, правители Тартарии.
Первые реакции героев на появление этого блестящего всадника разделили лагерь в одно мгновение.
Князь Данило Дир подозрительно прищурился, торопливо пряча свой дорогой кенугардский меч в ножны. Появление регулярных Крылатых Гусар Вавеля так глубоко на востоке славянских земель пугало его куда больше, чем наглый заслон Стефана Смиглого.
Радомир Бурелом лишь сдержанно кивнул, не выпуская из рук своего тяжёлого фамильного меча. Он пристально оценивал силу чужого отряда, понимая, что интриги Междуморья только что спасли им жизни, но верить чужаку на слово не спешил.
Воевода Огнеслав угрюмо хмурился из-за забрала шлема, его пальцы до белизны суставов сжимали шипастую булаву. Для старого рынды любой заморский шляхтич оставался злейшим врагом.
Юная Ольга, тяжело дыша после своего первого ранения врага, заворожённо смотрела на блестящие латы Чурилы и звериную шкуру на его плече. В её глазах, ослеплённых романтическими хрониками, этот рыцарь казался ожившим авантюристом той далёкой, былинной эпохи великого Антея, о которой она грезила в Китеж-Граде.
Не успели князья ответить на приветствие, как Чурила Плёнков резко развернул коня к пленным панцирным казакам Вавельского воеводства. Около двух десятков уцелевших людей Смиглого сидели на коленях, связанные верёвками. Радомир хотел было допросить их, чтобы узнать, кто отдал приказ перекрыть тракт, но у хорунжего были свои планы.
— Казнить изменников! — ледяным, не терпящим возражений тоном скомандовал Чурила, небрежно взмахнув перчаткой. — Хлопы Ягеллонов не достойны дышать воздухом Междуморья.
Гусары Чернокрылова сорвались с мест. Жестокая, безжалостная расправа свершилась в считанные мгновения, прямо на глазах у потрясённой Ольги. Гусарские сабли со свистом взрезали сумерки. Пленным казакам хладнокровно рубили головы и пронзали грудь пиками, не дав им сказать ни единого слова, полностью лишая Радомира возможности допросить выживших. Кровь ручьями хлынула на пыльную траву Кенугардского шляха.
Огнеслав яростно шагнул к Радомиру, хватая князя за наплечник, и глухо, сквозь зубы зарычал:
— Княже! Зри, что творит этот павлин! Это же варварство чистой воды... И странно всё это, поспешно! Заткнул рты своим же людям, не дал допросить. Что-то тут не то, Радомир. Не верю я этому хищнику.
Но Данило Дир, судорожно утирая пот с лица, заступился за хорунжего, укоризненно взглянув на воеводу Залесья:
— Перестань ворчать, Огнеслав! О боги, да он же нас спас! Если бы не его гусары, мы бы все сейчас лежали под копытами коней Смиглого!
