Вавила, понимая, что жить ему осталось считанные вдохи, не стал тратить время на безнадёжный бой. Он со всей силы ударил обухом топора по медному сигнальному билу, висевшему на башне, и огласил спящую лесостепь истошным, громоподобным криком, который эхом покатился в сторону Китеж-Града:

— Тревога! К оружию, братья! Рать Чернолесья вторглась в наши рубежи! Хладники на заставе!

В следующую секунду чёрная лавина волколаков с диким рыком перемахнула через брёвна частокола. Гигантские, покрытые густой жёсткой шерстью твари Кар-Карока живыми снарядами обрушились на выбегающих воинов, впиваясь клыками в незащищённые кольчугами горла и сухожилия коней.

Вавила продолжал неистово бить в набат, пока над его головой не взвилась исполинская тень. Тот самый великан в шлеме-маске волка — свирепый кинокефал Чернолесья — сделал всего два тяжёлых шага по настилу. Его окованная железом палица со свистом рассекла воздух. Грянул страшный, глухой треск. Щит Вавилы разлетелся в щепки, а сам ветеран-охотник с раздробленной грудиной рухнул навзничь под ноги твари, мгновенно испустив дух.

— Держать ворота! Ломайте гадов рогатинами! Щиты внахлёст! — истошно заорал старший гридень заставы, воевода Твердислав, выхватывая тяжёлый меч.

Начался яростный, хаотичный и страшный ночной бой под багряными отблесками вестового костра. Залесские дружинники сошлись врукопашную с мертвенно-послушной ратью хладников. Чёрные воронёные доспехи воинов Кар-Карока скрежетали под ударами залесских топоров и двуручных мечей, но хладники не ведали страха, не издавали ни единого стона от ран и шли напролом, методично орудуя длинными кривыми секирами. Череповидные шлемы безмолвно наступали сквозь пороховую гарь от подожжённого дёгтя.

В самом центре двора Твердислав и трое его отборных гридней преградили путь кинокефалу.

— Заваливай пса! — ревел воевода, уворачиваясь от сокрушительного взмаха палицы, которая в щебень крошила дубовые брёвна укреплений.

Двое дружинников скрестили длинные рогатины, намертво зажав шею и плечи великана, а третий с силой вогнал заговорённый волхвами широкий нож под разорванную кирасу твари, прямо в косматый бок. Кинокефал утробно, хрипло взвыл — звук этот походил на дикий собачий лай и человеческий стон одновременно. Великан рухнул на колени, заливая настил густой чёрной кровью, и Твердислав резким ударом сверху вниз снёс шлем-волчью маску вместе с головой чудовища.

Видя гибель своего вожака, волколаки испуганно заскулили. Хладники, лишившись ментальной воли кинокефала, начали замедлять свои движения. Залесские следопыты, укрывшиеся на уцелевших надвратных вышках, открыли шквальный огонь из длинных луков, методично всаживая стрелы в глазницы череповидных шлемов. Натиск врага захлебнулся.

Остатки чёрной рати начали стремительно отступать обратно в серые туманы Чернолесья, уволакивая за собой раненых гончих волков. Сеча стихла так же внезапно, как и началась, оставив заставу в дыму, залитую кровью и заваленную телами.

Твари Чернолесья потеряли до четырёх десятков хладников, их ледяные трупы остались лежать чёрными грудами железа на дворе; был убит великан-кинокефал, пристрелено шесть волколаков.

Гарнизон заставы понёс серьёзные потери: из семидесяти опытных, кованых конных гридней, державших этот рубеж, живыми в строю осталось всего тридцать два воина. Половина гарнизона во главе с Вавилой и Микулой пала в первые минуты резни. Почти все выжившие были изранены клыками и секирами. Старший гридень Твердислав, тяжело дыша и наскоро перевязывая глубокую рану на левом предплечье, обвёл взглядом дымящийся форпост. Его лицо было серым от усталости и осознания страшной беды.

— Писаря ко мне, живо! — хрипло выкрикнул воевода, вытирая окровавленный меч о подол кафтана.

Когда к нему подбежал испуганный молодой отрок с берестяным свитком, Твердислав быстро задиктовал, едва сдерживая сухой кашель от гари:

— Пиши княжичу Ратибору в стольный Китеж-Град! Срочно! Ночью тринадцатого червеня Чернолесая волость умылась кровью. Рать Костяного Царя нарушила заветы Духобора Второго. Хладники и волколаки штурмовали пограничную заставу. Кинокефал лично вёл чёрную лавину. Атаку мы отбили, вожака срубили, но половина гарнизона легла костьми. В строю осталось тридцать два меча, застава едва держится на честном слове и заговорах. Княжич Ратибор, присылай подмогу из Ярославля-Лесного и расчехляй Пушкарский приказ! Сумрачный Ворон начал войну против Буреломов!

Скрепив бересту своей командирской воеводской печатью, Твердислав вручил свиток самому выносливому из уцелевших всадников:

— Скачи так, словно за тобой сам Чернобог гонится! Ежели к утру Ратибор не узнает о прорыве — Кар-Карок сожрёт Залесье по частям. Пошёл!

Гонец рванул с места, взметая копытами кровавую грязь, и полетел на восток сквозь удушливые летние сумерки, а оставшиеся тридцать два защитника принялись спешно заделывать проломы в частоколе, готовясь к новому, неизбежному штурму из глубин пралеса.

Вечер тринадцатого червеня 111 года ОВТ.С самого рассвета на княжеском дворе толпились сотники Передового полка в лёгких кожаных куртках и с тисовыми луками, ожидая приказов от молодого правителя.

Внезапный, яростный и частый набат со стороны главных надвратных ворот заставил всех вздрогнуть и схватиться за оружие. Тяжёлые, окованные железом створы с грохотом распахнулись. Внутри детинца, взрывая копытами грязь и едва не сбивая с ног бояр, влетел измученный конь, покрытый белой, как кипящее молоко, пеной. Всадник — молодой отрок-следопыт, отправленный воеводой Твердиславом с Чернолесой заставы, — не удержался в седле. Он кулем рухнул прямо на дубовый настил площади. Его одежда была изодрана в клочья, лицо покрывала запёкшаяся кровь и болотная грязь, а пальцы намертво свело вокруг окровавленного берестяного свитка с командирской печатью.

На шум из терема мгновенно выбежали все: семнадцатилетний Ратибор в багряном кафтане, на ходу поправляя перевязь меча, дьяк Федька с зажатым в руке писчим пером, княгиня Ярославна, судорожно прижимающая к себе испуганного семилетнего Изяслава, и кольцо хмурых дружинников Передового полка.

— Воды ему! Живо! — зычно крикнул Ратибор, подбегая к упавшему и помогая ему приподняться. — Говори, парень! Что на рубежах? Отцовский караван?

Гонец, судорожно глотая поднесённую в ковше колодезную воду, закашлялся, сплёвывая кровь. Он трясущимися руками протянул бересту Ратибору, но сил говорить у него почти не осталось. Голос его прозвучал хрипло, надрывно, разносясь по всему притихшему двору:

— Не отцовский... караван, княжич! Весть из Чернолесой волости... от воеводы Твердислава! В ночь с двенадцатого на тринадцатое червеня... Тьма пришла! Рать Костяного Царя нарушила заветы твоего отца, Духобора Второго. Хладники и дикие волколаки штурмовали пограничную заставу!

По двору пронёсся испуганный, громоподобный ропот сотен глоток. Ярославна побледнела как саван, её ладонь легла на рукоять полесского ножа на поясе, а маленький Изяслав испуганно спрятал лицо в складках её юбки.

Дьяк Федька дрожащими руками перехватил у Ратибора свиток, сломал восковую печать и, заикаясь от ужаса, принялся зачитывать вслух послание Твердислава:

— «...Кинокефал лично вёл чёрную лавину. Огромный пёс-людоед, его палица крошила наши щиты в щепки. Вавила пал набатом, Микула убит в лесу... Атаку мы отбили, вожака Твердислав лично срубил, но половина гарнизона легла костьми в первые минуты резни! Из семидесяти кованых гридней в строю осталось всего тридцать два меча! Застава едва держится на честном слове и заговорах волхвов. Княжич Ратибор, присылай подмогу и расчехляй Пушкарский приказ! Сумрачный Ворон начал войну против Буреломов!»

Когда Федька замолчал, в детинце воцарилась леденящая душу, мёртвая тишина. Слышно было лишь, как тяжело и хрипло дышит загнанный конь гонца. Бояре из свиты испуганно переглядывались, шепча проклятия в адрес Костяного Царя и его василисков. Старые залесские воины хмурили седые брови, понимая, что предвечные лесные заговоры на столбах больше не держат нечисть.