Ратибор бережно провёл ладонью по воронёному стволу огнеруницы. Его глаза загорелись яростным огнём предков. Юноша мгновенно понял, какую силу Федька передал ему в руки:
— Добре, Федька! — властно произнёс княжич. — Сила ломает упрямство. Моим указом отныне создаётся Пушкарский приказ Залесья! Ты, Федька, станешь во главе его свитков. Будем сами лить стволы и сушить свой чёрный порох, не кланяясь ни мастерам Готии за их солиды, ни Архангелиону. Залесье первым в Гардарике поднимет громовое железо на защиту старой веры!
Спустя четыре дня. Двенадцатое червеня 111 года ОВТ.
Внезапный тревожный набат на главной надвратной башне Китеж-Града заставил всех вздрогнуть. В кованые ворота детинца, взмылив измученного коня, влетел тот самый отрок-следопыт, которого Радомир тайно отправил назад. Парень буквально вывалился из седла на деревянный настил двора, тяжело дыша и сжимая в грязной руке берестяной свиток с личной печатью Буреломов.
Спустя четверть часа в княжеской палате собрались все: Ратибор, Ярославна с маленьким Изяславом на руках и хмурая боярская свита. Дьяк Федька дрожащими от волнения пальцами взломал сургуч, развернул бересту и громогласно принялся читать весть от князя Радомира:
«Сыну моему Ратибору, правителю Залесья, и Боярской Думе нашей. Пишу сие из пограничного острога Медвежья Топь, восьмого дня месяца червеня в полдень Рарогов. Вести с тракта идут дурные, Тартария трещит по швам. Данило Дир принёс слухи с запада: Конфедерация Междуморья тонет в усобице, магнаты Ягеллоны режут дом Чернокрылов, а мидгардский орден Великого Ока огнём и мечом выжег священную Аркону, сокрушив капища Святовита. Но пуще всего берегись Севера, Ратибор! Огнеслав ходил на дозорные стены Медвежьей Топи и узрел тучи над Чернолесьем. Купцы болтают, что независимый Костяной Царь — маг Кар-Карок, он же Сумрачный Ворон, совсем обезумел в своих дебрях. Чудь и эсты толпами идут под его руку, а на наших дальних заставах объявились псы-кинокефалы. Поговаривают, Ворон вывел из пещер василисков, чей взгляд обращает живое в камень. Ратибор! Удвой дозоры на северных просеках, подними "Чермошные сотни" в Ярославле-Лесном и вели волхвам Берлогова обновить кровные заговоры на пограничных столбах. Если чёрные хладники Кар-Карока двинутся на Китеж-Град — встреть их сталью. Мы уходим дальше на запад по Кенугардскому шляху. Будь сильным, сын. Корнями держи землю».
В палате повисла гробовая, леденящая душу тишина. Отрок-следопыт стоял на коленях, утирая пот, и все понимали — парень ускакал из Медвежьей Топи утром восьмого червеня, едва караван тронулся в путь, и о том, что случилось с Радомиром дальше (о нападении лесных разбойников, о сожжённой корчме, о горе изувеченных трупов, о резне казаков Ягеллонов и спасительном появлении гусара Чурилы Плёнкова), он знать не мог. Для Китеж-Града караван отца всё ещё шёл в безвестность.
Ярославна смертельно побледнела, её пальцы судорожно впились в плечи маленького Изяслава. Мальчик притих, испуганно глядя на старшего брата. Бояре свиты испуганно зароптали, переглядываясь и шепча проклятия в адрес Костяного Царя.
Ратибор медленно поднялся со Стола. Лицо семнадцатилетнего княжича окаменело, а в глазах зажглось то самое упрямое Буреломово бешенство, которое шляхта Междуморья скоро испытает на себе. Он резко опустил ладонь на эфес меча:
— Тихо быть! — от его зычного крика бояре мгновенно прикусили языки. Ратибор повернулся к Федьке: — Дьяк, немедленно отправляй гончих во все двенадцать волостей Залесья! Объявить полный сбор «Чермошных сотен» лесного ополчения. В Ярославль-Лесной отправить полк витязей, пусть зимняя Лыжная рать готовит самострелы, хоть на дворе и лето Рарога. И пошли отрока к старцу Берлогову на капище — пусть волхвы режут жертвенный скот и заливают кровью пограничные столбы, обновляя заговоры против магии Чернолесья!
Ратибор подошёл к окну, устремив суровый взгляд на северо-запад, туда, где за Медвежьей Топью лежали гибельные дебри Сумрачного Ворона:
— Пусть Кар-Карок разводит своих василисков и собирает кинокефалов, — процедил юный правитель. — Но если его чёрные хладники переступят наши засеки — наш Пушкарский приказ и новые огнеруницы выжгут это Чернолесье до самого тлена. Залесье готово к войне.
Глухая ночь двенадцатого червеня 111 года ОВТ.
Пока в стольном Китеж-Граде княжич Ратибор рассылал гончих по уделам, на самой северо-западной окраине княжества, в Чернолесой волости, наползала хтоническая тьма. Здесь, у самой кромки мистического пралеса Кар-Карока, Кенугардский шлях казался далёким и чужим, а законы природы истончались.
Луна богини Дивии уже высоко взошла на безоблачный небосвод, заливая мертвенно-бледным, серебряным светом массивные брёвна пограничной засеки.
На заставе у сторожевого костра стояли двое залесских дружинников из «Чермошных сотен» — бывалый охотник Вавила и молодой, вихрастый отрок Микула. Они грелись у огня, разгоняя липкую ночную сырость, и лениво переговаривались.
— Слышь, Вавила, — тихо прошептал Микула, всматриваясь в непроглядную, чернильную чащу Чернолесья. — Мне всё кажется, будто там, за засечными столбами, ветки хрустят. Ровно шевелится кто во тьме. Может, леший притаился?
Вавила, не спеша обтачивая оселком наконечник рогатины, негромко хмыкнул и добродушно ухмыльнулся в усы:
— Ой, не смеши мои порты, парень! Леший ему привиделся. В Чернолесой волости приметы простые: ежели в кустах трещит — это либо медведь-бортник мёд ворует, либо у тебя в ушах от жары Рарога звенит. Леший, ишь чего выдумал! Ты лучше за огнём следи, а то затухнет костёр — Огнеслав из похода вернётся, так нам обоим булавой такую «мистику» пропишет, что до Ночи Карачуна сидеть не сможем.
Микула натянуто улыбнулся, но тревога не покидала его:
— Да ну тебя, дядька... Приметы-то приметами, а старые люди говорят, ежели луна в червене бледнеет — жди набега навий с севера. Пойду-ка я за ворота засеки, к крайнему пограничному столбу отойду, погляжу накоротке. Вода в ручье больно странно булькает.
Взяв копьё, молодой дружинник отошёл от тёплого сияния костра, миновал узкий проход в частоколе и углубился в серые, пахнущие гнилым мхом предрассветные туманы. Он шёл медленно, настороженно вглядываясь в переплетённые, уродливые корни столетних деревьев пралеса. Вдруг Вавила, оставшийся у огня, услышал, как шаги юноши затихли. В лесной тишине воцарилось мёртвое, звенящее безмолвие. Даже ночные птицы перестали кричать. Спустя мгновение со стороны Чернолесья раздался дикий, полный нечеловеческого ужаса и захлёбывающейся крови крик Микулы. Звук оборвался хрипом и глухим ударом тела о сырую землю.
— Микула! — Вавила вскочил, выронив копьё. Лицо ветерана мгновенно посерьёзнело. Не теряя драгоценных секунд, он выхватил из кострища полыхающий факел, высоко занёс его над головой и бросился к сигнальному чану с дёгтем, поджигая главный вестовой костёр заставы.
Пламя с рёвом взвилось к небу, выхватывая из темноты кошмар, который двигался на заставу. Из тумана Чернолесья, бесшумно переступая через пограничные столбы, плотным строем выходили воины. Они были закованы в тяжёлые, зловещие чёрные воронёные доспехи, которые не отражали лунный свет, а их лица скрывали жуткие череповидные шлемы с пустыми глазницами. Это были хладники — элитная, мертвецки послушная рать Костяного Царя.
Но один воин резко выделялся среди этой безликой чёрной массы. Он шёл впереди, возвышаясь над остальными едва ли не на голову. На его плечах покоилась громоздкая стальная кираса, а голову венчал глухой, литой шлем-маска в виде оскаленной волчьей морды. В огромных, затянутых в латные рукавицы руках великан небрежно держал исполинскую шипастую палицу, с которой капала свежая кровь молодого Микулы.
«Кинокефалы... Псы-людоеды!» — содрогаясь от ужаса, подумал Вавила, вспомнив пугающие рассказы Огнеслава.
Вокруг шагающих хладников, низко прижимаясь к мшистой земле и злобно скаля клыки, бесшумно бежал десяток волколаков — гигантских, поджарых диких волков с горящими голодными глазами. Это были свирепые сторожевые псы и гончие самого мага Кар-Карока, натасканные рвать человеческую плоть. Один из волкодлаков глухо зарычал, устремив взор на одинокого дружинника.
