Илинь

Да чтоб его тот самый карп за задницу покусал! Прямо сквозь императорскую мантию!

Честно говоря, сначала я боялась и осторожничала, но чем дальше, тем больше во мне закипала злость, даже ярость. И вместе с тем… боль. Я ведь не притворялась в прошлой жизни. Я любила его так сильно, что ни разу не пожалела о том, что умерла за него.

Пока Ван Июй был где-то далеко за стенами Запретного города, захватывал власть, раскрывал заговоры мятежников, правил Поднебесной, было легче просто не думать о нем. Не вспоминать, не тосковать о том коротком времени, когда мы еще не стали мужем и женой, когда он тайно носил мне кувшинки из большого императорского пруда и прятал среди других цветов, которыми украшали мой павильон.

Не вспоминать, как мы могли разговаривать часами обо всем на свете, как сладко и больно замирало сердце, когда он клал свою ладонь на перила мостика рядом с моей на расстоянии тепла, еще не смея коснуться, но уже чувствуя близость…

Как же я его любила, самой страшно. Даже когда наш хрупкий мир уже разрушился подозрениями и ложью. Когда он раз за разом разбивал меня в осколки, я собирала их окровавленными пальцами и снова несла к его ногам.

И что мне делать теперь, когда вот он, рядом, снова так близко, но теперь совсем чужой? Ни любви, ни ненависти нет между нами. Только его практичный расчет загородиться мной от слишком назойливого внимания других девиц и простое любопытство к слишком шустрой подданной.

У меня внутри все дрожало от обиды и страха. Обида была дурацкая, из разряда девичьих глупостей: как так он посмел меня забыть, это после того, что я для него сделала?! А страх уже поумнее: не дай бог, вспомнит или просто почувствует прежний интерес. Я… я больше не хочу его любви, я не выдержу ее. Мне и так сложно стоять рядом и не вспоминать все время, как мы в первый раз поцеловались у пруда с зимними лотосами.

— Барышня Ли, вы так пристально смотрите в воду, что я начинаю опасаться, не планируете ли столкнуть меня туда, — раздался над самым ухом его спокойный, слегка насмешливый голос.

Какая потрясающая идея, жаль, пришла в голову не мне… И все равно не воплотить.

— Что вы, ваше величество! — Я моментально склонила голову, пряча взгляд. — Эта недостойная лишь восхищалась тем, как царственные рыбы плещутся в лунном свете. И обдумывала… величайшую милость вашего внимания.

— У вас невероятно выразительный затылок, Линь-эр, — хмыкнул Ван Июй, неторопливо проходя вперед и останавливаясь у самого края резного мостика. — Он прямо-таки лучится благоговением.

У меня аж глаз дернулся. Линь-эр?! Сердце сделало какое-то дикое сальто-мортале и ухнуло куда-то в район печенок. Я вскинула голову, судорожно ловя воздух. Он… как он меня назвал?! В этой жизни он не мог знать этого имени! Так меня называл только отец… и он. В прошлой жизни, когда кувшинки пахли счастьем, а не предательством.

— Ваше величество… — Голос предательски осип. — Я…

— Не переживайте, я умею читать отчеты инспекторов. — Он даже не повернулся, лениво перебирая пальцами нефритовые четки. — Ваш отец в каждом донесении пишет: «Моя младшая дочь Линь-эр то, моя младшая дочь Линь-эр сё». Так что не нужно смотреть на меня с таким ужасом. Я просто обладаю хорошей памятью.

Я медленно выдохнула. Черт бы побрал эти его отчеты! Черт бы побрал его самого с этой его невыносимой, вальяжной грацией! На мгновение мне показалось… да нет, бред. Он просто дергает за ниточки, проверяет на прочность.

— Вы слишком много думаете, барышня Ли. И слишком сильно скучаете по своему варвару. Неужели этот хмурый степняк настолько хорош, что вы теряете лицо в присутствии императора?

Внутри все закипело с новой силой. Какая же сволочь! Самодовольная, сытая, царственная сволочь!

— Шэн честно исполняет свой долг, ваше величество, — отчеканила я, уже не особо заботясь об идеале дворцового этикета. — С вашего позволения. У меня неожиданно разболелась голова, не смею больше надоедать вашему величеству своим болезненным и кислым видом.

Мне показалось, что Ван Июй как-то слишком резко дернулся и обернулся от этих моих слов. Да нет, точно показалось! Потому что он никак не мог их помнить.

А вот я помнила прекрасно. И то, каким тоном он их когда-то говорил и по какому поводу. Тогда я уже не жила в роскошном восточном дворце, обители всех императриц, меня сослали в холодный дворец. Место, где ненужные женщины просто умирали от голода и холода, потому что им не давали ни достаточно еды, ни дров, ни других простых вещей, без которых очень сложно выжить, если ты избалованная, изнеженная наложница, отродясь не державшая в руках ничего тяжелее и грубее кисти для каллиграфии и пипы для музицирования.

Я такой не была, мы с Гусян даже там умудрились сами сложить печь из глины и гальки, что-то готовили из дикой зелени и того, что вырастили на маленькой грядке в углу двора, приправляя скудный паек бурого риса, положенный преступницам.

Мы справлялись, но… понятное дело, цвести на такой диете сложно. А если прибавить к ней вечные сырость и холод, пренебрежение слуг и евнухов, постоянные допросы и подозрения, боль оттого, что любимый человек так с тобой поступает… в общем, когда меня вызывали пред очи Сына Неба, он каждый раз морщился. И после того как в очередной раз потопчется сапогами по истекающей кровью душе, отправлял прочь именно этими словами: «Нечего портить мне настроение своим болезненным и кислым видом, не надейся, что получится меня разжалобить».

Я и не надеялась. И сейчас не хочу.

— Можете идти, — суховато бросил Ван Июй, отвечая коротким кивком на мой почтительный прощальный поклон. — Езжайте домой, если заболели, госпожа Ли. Я прикажу своим людям проводить вас и пришлю лекаря.

— Большое спасибо, ваше величество, я не смею утруждать императорского лекаря. Это всего лишь головная боль, — попыталась отказаться я.

— Вы хотите поспорить с моим распоряжением?

— Не смею, ваше величество. — Я еще раз поклонилась. — Желаю сто тысяч лет жизни и сто тысяч лет здоровья вашему величеству.

Произнеся эту традиционную форму прощания, я уже было попятилась, прикидывая, за каким поворотом можно будет скрыться, чтобы развернуться и уйти нормально, но вдруг со стороны центрального павильона послышался какой-то слишком резкий и неправильный шум.

Там что-то с грохотом взорвалось, послышался лязг оружия, крики и странный вой, будто варвары с севера принялись дуть в свои огромные трубы, сделанные из рогов снежного быка.

Этот звук я не перепутала бы ни с чем на свете — звуки рогов степных налетчиков, предвестников дивизий князя Ланя! Запретный город погрузился в хаос за считаные секунды. Вдали, над центральным павильоном, вспыхнуло багровое пламя, в воздух взвились клубы черного дыма. Все тут же потонуло в испуганных криках гостей. Князь Лань не стал ждать чайной церемонии, ударив прямо сейчас, в самый разгар праздника.

Я неосознанно сделала шаг назад, но тут же уперлась спиной во что-то твердое. В следующую секунду мое запястье сжали чьи-то пальцы. В глазах Ван Июя не осталось ни капли вальяжной лености. Теперь там пылало дикое, беспощадное пламя правителя, ведающего войной.

— Не дергайтесь, — без тени прежнего наигранного тона приказал он. — Стойте за мной и не смейте отходить ни на шаг.

— Ваше величество! — Из кроны ив метнулись две тени в темно-синих одеждах — императорские гвардейцы Стражи Тайного Знака. Они упали на одно колено, обнажая изогнутые клинки. — Князь Лань перекрыл центральные ворота! Часть гвардии предала двор, мятежники прорвались к павильонам!

— Сколько их? — быстро спросил Ван Июй, не выпуская моего запястья. Его пальцы жгли кожу даже через плотную ткань рукава.

— Не меньше сотни во дворе, и около пятидесяти движутся сюда через хризантемовый сад!

— Отлично. — Ван Июй улыбнулся.

У меня внутри все похолодело от этой знакомой улыбки. На мгновение стало даже жаль князя Ланя, кочевников и всех тех, кто решился на предательство. Теперь их ничего не спасет.