При царе в Морском Никольском соборе отслужили бы панихиду, а сейчас всё по-простому, по-пролетарски. Родным безвинно погибших матросиков втихую отошлют почтой скромные извещения на шершавых бланках, отпечатанных фабрикой офсетной печати Ленгорисполкома тиражом тридцать тысяч экземпляров. В конвертиках без марок. Учения…

«Учения! – осенило Ивана Мечетина. – Точно, это учения! Смертоносный газ зарин, зоман или ещё какая империалистическая гадость сымитирована и пущена специально внутрь лодки. Отравляющая вонь есть суть вражеского воздействия на экипаж советской субмарины с целью позорного отказа последней от выполнения боевой задачи. А центральный пост, обливаясь слезами, молчит по условиям вводной. Действительно, ну не могли же они там все умереть и сразу разложиться? Служба у офицеров-подводников тяжёлая, товарищи командиры в рубке хорошо проспиртованы. Это матросам выдают сок, командирам подносят вино. Так что быстро физически разложиться – это не про них… Выход один: терпеть, матрос! Терпеть и выполнять свой святой долг! Отставить нытьё».

– Есть отставить! – браво и весело вслух скомандовал сам себе Мечетин.

Тут лодку резко и сильно подкинуло вверх. «Торпедный залп. Значит, живы, стреляют», – успокоился Иван, свалившись со стульчика. И, вскочив, закончил свои умозаключения: «Обе вышли. Торпед больше нет, в море делать нам нечего».

И снова звякнул машинный телеграф: «Стоп машина!» «Есть стоп машина!» – через резину противогаза глухо отозвался Мечетин в смердящую трубу и выставил реостат в нулевое положение.

Зашипел сжатый воздух в балластной цистерне, вытесняя забортную воду. Пол ощутимо вдавился в каблуки: лодка пошла на всплытие. Началась килевая качка, запустился дизель, прочный корпус задрожал мелкой дрожью. Про шестой отсек как будто забыли. Лишь спустя пятнадцать минут в переборку условно стукнули.

Рычаг кремальеры провернулся, и люк открылся. К Мечетину просунулась сначала нога в офицерском ботинке, затем – рука, и только после руки появились плечи, увенчанные буро-зелёной резиновой харей ещё одного противогаза с компенсационным рогом на лбу. По габаритам протиснувшегося пришельца Иван догадался, что в гости пожаловал сам замполит.

– Живой, карась? – с ходу накинулся на моториста офицер. – Хорошо напердел! В центральном вонища – глаза выколи! – придушенно пробубнил лупоглазый пришелец, осматривая отсек и бликуя кругляшами индивидуального средства защиты. – Ладно, шучу. Доложи обстановку.

– Есть доложить обстановку! Так точно, жив! Газ из трубы.

А с тоской подумал: «Жив-то жив, а что толку? Сейчас опять будет гонять, мозги конопатить». Но ссориться с начальством было не резон. Именно он подписывал увольнительные. На берег, чего скрывать, хотелось.

Замполит приложил к амбушюру противогазную коробку. Принюхался. Через секунду отшатнулся, подавив рвотный позыв. Судорожно сглотнул, утробно хрюкнул и повернулся к Мечетину.

– Что главное в жизни подводника? – грозно прорычал противогаз гостя.

– Борьба за живучесть! – стараясь не разжимать губ, отрапортовал моторист. Этот вопрос он уже слышал раз триста и правильный ответ знал хорошо.

– Как борешься?

– Посредством самоспасателя.

– Вижу. Молодец. Враг? – не унимался главный бездельник на лодке.

– Не дремлет! – притопнул сапогом Иван.

– Что хочет мировой империализм?

– Погубить нашу советскую Родину!

– А ты?

– Ни пяди врагам! Жизнь не щадить!

Противогаз-единорог довольно закивал:

– Правильно, боец! А чьей жизни не щадить? Своей или его?

– Так точно! Ни своей! Ни его! Стойко переносить тяготы службы, – на всякий случай громко добавил Иван. И тише: – Согласно уставу.

– Ладно, хрен с тобой. «Павлика» условно утопили, баржу «Бедуина» накрыли. А нас посредники списали после выстрела. Дым в трубу, дрова в исходное[8].

Мечетин с облегчением выдохнул, и у него сразу запотели стёклышки противогаза.

– Товарищ замполит, разрешите вопрос?

– Излагай. Три слова максимум. Некогда тебя слушать, дел по горло.

– Есть, товарищ заместитель по политической части. Учения закончены?

Вопрос был не праздный. На учениях экипаж кормили увеличенными порциями макарон с тушёнкой.

– Протри очки, – скомандовал замполит. – Дробь[9]. Исполняем цепочку[10]. Всплыли продуваться. Терпи. На том свете воздастся, на этом – командир похвалит. На стёклах, салага, мылом изнутри нарисуй крестики – помогает. В трубе где-то, похоже, сдохла крыса. А может, и две. Губарей допросят – разберёмся. Выяснят, зачем пробки с амбушюров снимали. Это что… – Замполит поднял указательный палец перед носом Мечетина. – Вот, помнится, когда я в Кировограде служил, в полку лошадь перед манёврами сдохла, убирать было некогда, неделю смердела, это было да-а-а… А крыса что… Мы думали, из камбуза несёт мертвечиной.

Мечетин грустно кивнул. Он понял, что добавки сегодня не будет.

Лодка с позором вернулась на базу, ряды сидящих на губе пополнились командиром дезинфекторов, остальные получили удвоение сроков. А матрос Мечетин с тех пор, осторожно выдёргивая пробку, на всякий случай аккуратненько заглядывал в трубу и втягивал ноздрями струящийся из неё всегда затхлый аромат старой меди, прежде чем ответить своим неизменным «Есть!».

Но вовсе не запах пугал отважного краснофлотца, а вполне вероятная возможность неожиданного контакта с выскочившим из отверстия обкуренным хвостатым пасюком. Не его хотел целовать матрос, совсем не его… О других поцелуях мечтал в запертом стальном отсеке Иван, рисуя пальцем на всегда влажных переборках неясные образы с длинными локонами, мечтал о лобзаниях нежных и сладких, о пылких объятиях и ярких страстях… Была у Вани девушка на гражданке, была. Писала письма, ждала.

Когда лодка ходила под дизелем, в шестом отсеке никакой особой работы не было. Электромотор вертелся как обратная машина на зарядку, и можно было тихонько сидеть на своём откидном металлическом стульчике под зарешёченной тусклой лампой и мечтать о доме, о маме, даже, несмотря на ежедневный штатный приём киселя с бромом, о своей подружке Сонечке, лаборантке Московского института кожно-венерологических болезней имени В. Г. Короленко, и, конечно, о вкусной и здоровой пище из одноимённой книги, выпущенной под кураторством Анастаса Ивановича Микояна в Лейпциге… И ещё изобретать автомобиль будущего. Электродвигатель «сидел» на валу расположенного в пятом отсеке дизеля и соединялся с ним посредством разобщительной муфты, чтобы не крутить основной движок под водой вхолостую. Мечетин, временами задрёмывая под шум своего электрического друга, размышлял о том, где бы ему разжиться таким электромоторчиком и батареями, чтобы они влезали в отцовский четыреста первый «москвич». Вот только смысл такой модернизации у Ивана никак внятно не оформлялся. Стакан бензина стоил дешевле, чем стакан газировки без сиропа. Вот если только для шпионских нужд? На электричестве «москвич» под покровом ночи бесшумно появлялся бы в каком-нибудь тайном месте, скажем, в Венском или Булонском лесу. Водитель в фетровой федоре (как у сыщика Спэйда в трофейном фильме «Мальтийский сокол», который разок поставили на плавбазе вместо обычного «Чапаева») и дорогом шевиотовом костюме с пистолетом лежал бы в охранении, а его спутница (конечно, это была Соня) отстукивала бы секретную радиограмму в Центр. Закончив сеанс, парочка снова бесшумно бы исчезала, а на людях, на какой-нибудь Diezelshtrasse или Rue de Submarine, Ваня (он же Ганс, он же Пьер – в зависимости от легенды), закурив иностранную сигарету, включал бы зажигание и, преспокойно тарахтя движком, въезжал бы в общий поток! А рядом на москвичовском диванчике к нему с благодарностью доверчиво прижималась бы своими раскосыми, волнующимися под жёстким атласом лифа персиками грудей белокурая пианистка-радистка в фильдеперсовых чулочках (под резинку которых резидент лично закладывал на хранение секретный шифр) на плотных, крепких, ножках и с глубоким декольте под алыми губками сердечком.