Канонада усиливается, и Костя начинает опять собирать наш разбежавшийся отряд и выводить к блокпосту. Туда выходят беженцы из Мариуполя. Потерянные, голодные, злые, отчаявшиеся.

Одни из первых – Владимир Серпин, молодой ещё мужчина, с семьёй. Не стесняясь камер, кричит от злобы и бессилия: «Мы месяц сидели в подвалах, в бомжатниках, ни поесть, ни попить. В двенадцатиэтажках сплошь снайперы, и лупят, лупят, из автоматов, пулемётов, гранатомётов. Или “Азов”, или “Айдар”, но скорее “Азов” – там их база рядом. Идёт мужик, что-то им не понравилось – завалили и прикладом по рёбрам, по яйцам. Пацан бежит в магазин – тупо расстреливают, а там ни еды, ни воды… Люди ехали в эвакуацию на машине, их из пулемёта, водителя насмерть сразу, там ещё женщина была, непонятно, убили или ранили… Если кто с флагом белым, сразу стреляют, мол, сдаются… Пешком ещё кое-как, машиной – нет… Прибежали потому, что здесь наши… Хотелось бы пожрать просто, попить, побриться, да просто голову в порядок привести, ведь месяц… месяц… С ума уже сходили…»

Потом появляется семья: муж с женой и детьми, сыном и дочерью. Впереди толкают инвалидную коляску с бабулей. Вроде обычная здесь картина. Останавливаются у блокпоста, и вдруг крик: «Мама! Господи…» – и вся родня вокруг, и кричат, кричат. Бабушка умерла только что тут, прямо на блокпосту. Сразу убираю камеру… нельзя это уже снимать. Потом вдруг самый младший, лет десяти-двенадцати, кричит: «Пульс есть!» Гляжу, а он руку на шею положил и прямо на меня смотрит и кричит: «Подойдите, посмотрите». Подхожу, кладу руку на шею, я не медик, мне понять трудно, но то ли на самом деле чувствуется, то ли так сильно хочется, но вроде действительно есть слабые толчки. Говорю: «Вроде есть… слабый очень». Подбегает ещё военный, пробует, говорит: «Нет, нету». Потом мальчик опять, потом я… Вроде есть. Девушка на белой машине, Юля, она здесь ждёт своих и, пока ждёт, отвозит раненых и немощных к следующему блокпосту, там медпункт. С сыном бабули затаскиваем её в машину. Она ещё тёплая, ноги гнутся. И тут вдруг какая-то бабка от блокпоста кричит: «Подождите деда моего!» А парень, который в машине мамку держит, в шоке, ничего не понимает и просто выполняет команды. Он вылезает из машины и бежит к тому деду. Я кричу: «Стой, назад!» Он останавливается, бежит назад и опять садится в машину. Нужно, чтобы ещё кто-то поехал, а семья тоже в ступоре. Я беру за руку их старшую и сажаю в машину. Уезжают.

Машина уходит вниз по дороге, а следом из города вылетает БТР, сверху накрытый какими-то баулами, чемоданами, как махновская тачанка. А поверх этого вроде лежит голая женщина. Всматриваюсь: нет, манекен раздетый из дамского магазина. На скорости улетает вниз, вслед за машиной с бабулей и сыном. Нелепости войны…

Минут через десять возвращается Юля. Спрашиваю: «Как?» – «Не знаю, – говорит, – надеюсь, выживет». Я её прошу рассказать о себе. Она говорит, что сама из Мариуполя, ждёт здесь своих. Хотят отца уговорить идти, а он очень слабый. Рассказывает ту же вечную и страшную мариупольскую историю. Как прятались, как спасались. И вдруг вскакивает, кричит: «Мама!» Гляжу: женщина пожилого возраста с чемоданом-каталкой идёт и ревёт. Юля: «Где папа?» Она говорит: «Не идёт. Тут, говорит, умру, вы идите». И вдруг начинает кричать: «Я вас всех ненавижу… За что?! За что?! Ничего не осталось». Подскочили французы-репортёры, снимают. Им нужна эта ненависть. Потом у них там покажут, как они ненавидят русских. Хочется их спросить: а вы не понимаете, что это вы всё устроили? Именно вы, вместе с другими такими же. А вы не думаете, что через несколько лет ваш Париж так же бежать будет через наши блокпосты? Но я не спрашиваю. Бесполезно – это раз. А во-вторых, они тоже с нами здесь ходят и тоже могут мину поймать или снайпера. И мне с ними ещё снова выезжать. Но вопрос этот у меня есть, и я его когда-нибудь задам. Но не сейчас.

Потом сижу с ребятами с блокпоста, курим, разговариваем. О том о сём. Подходит мужчина, беженец, протягивает документы, в них купюра – двести гривен. Ополченец протягивает деньги обратно: «Забери». Потом отводит его в комнату, тот снимает свитер. Беглый осмотр – наколок нет. Задирает штанины – тоже ничего. «Проходи».

Уже вечереет. Собираются наши. Последним подходит белый минивэн с оператором, тоже отвозили беженцев вниз, к следующему блокпосту. Пора ехать.

Едем уже в темноте, и вдруг снег, метель, очень крупный снег и ветер. Видимость почти нулевая. И так почти до Донецка. Вспоминается «Метель» Пушкина. Основная идея повести – то, что жизнь людская подчиняется року и судьбой управляют тайные силы, способные нарушить любые планы, изменить ход событий.

Города Мариуполя почти нет. Надо будет строить новый. На том же месте.

И снова в Мариуполь. По версии епископа Екатеринославского и Таганрогского Феодосия, название города произошло от имени Матери Божией Марии. По другой версии (историка Г. И. Тимашевского), название дали в честь вдовы императора Павла I, Марии Фёдоровны. Императора убили заговорщики-гвардейцы при прямом участии и подстрекательстве британского посла лорда Уитворта. «Англичанка гадит» давно и везде, и не только в России. Недаром говорят: если утром два старых добрых соседа поссорились, значит, вчера вечером к одному из них заходил англичанин.

В этот раз старшим едет боец Степан, позывной «Дикий». Дикого ничего в нём нет. Разве что он часто и умело матерится. В наших условиях это совсем не дикость, а колорит. Тоже очень хороший парень.

Опять группа из пяти машин. Перед Мариуполем останавливаемся, надеваем «доспехи». Потом разделяемся: две машины уходят в одну сторону, наши три – в другую.

Прямо над нашими головами пролетает стая «крокодилов» – Ми-24. Стёпа привычно комментирует: «Низко летят: к дождю».

Въезжаем на парковку ТЦ «Метро». Здесь очень много людей, несколько тысяч. Стоят в очереди к центру оказания помощи: медицина, продукты, регистрация.

Подхожу к людям, стоящим в очереди, разговариваю. Очереди огромные, на руках пишут номера, мне называли номер 1723. Одна женщина согласна дать интервью, зовут Наташа Шишман. У неё номер 765, это отдельно для инвалидов.

Говорит, что многие не могут сами прийти, потому что очень больны, парализованы, ранены. Вытирает слёзы… Много стариков. Говорит, что военные относились очень хорошо, просили освободить квартиры, потому что это опасно. Ждём, когда освободят наш район и к нам придёт гуманитарная помощь. Передаёт привет родственникам Чеботарёвым в Волгограде. Дочка Валечка уехала в Харьков, связи нет. Если вдруг увидит интервью или прочитает, то пусть знает, что мы живы. Скоро нам дадут карточки, и мы сможем позвонить…

Пока брал интервью у Наташи, с нашими французами случился казус. Спрашивают у Стёпы Дикого: «Можно дрон запустить?» Он: «Можно, только если его… шлёпнут, я не виноват». Запускают, дрон поднимается метра на четыре и зависает, команды не слушает, висит, глаза пучит и работать не собирается. Видимо, наши глушат связь с дронами наглухо. Группа стоит, думает, что теперь делать. Если ждать, пока зарядка закончится, весь день пройдёт, и французов здесь не оставишь одних. Подгоняют под дрон машину, оператор залезает и пробует руками достать, не достаёт, машет, машет. И вдруг дрон неведомо каким путём врубается в ситуацию и начинает медленно опускаться, прямо в руки французу. Жаль, снять не успел. Хороший был момент, весёлый.

После едем в мариупольскую больницу. Народу внутри и вокруг тоже много. Поднимаюсь на третий этаж, и тут мне везёт: беру интервью у старшей медсестры Татьяны Георгиевны Гуриной. Она очень устала, сначала отказывается: видно, что человек измотан. Уговорил. И я очень хочу, чтобы все знали таких людей. Это очень большие люди. Они уже месяц здесь живут, не выезжая. Огромная нехватка во всём, а главное – персонал и лекарства. Посмотрите, как устала эта женщина. Прошу наше Министерство здравоохранения: помогите. Обращаюсь к нашим врачам. Если кто имеет возможность, приезжайте. Здесь нужны ваши руки и сердца.