Нашего сопровождающего зовут Костя. Хороший парень. Его задача – сберечь группу, чтобы не дай бог потери или ранения. При входе в Мариуполь сразу предупреждает: основная опасность – снайперы и мины. Журналисты, как дети, стараются старшего не слушать, норовят разбежаться кто куда. Он терпеливо всех одёргивает, опять собирает вместе в одном направлении. А мы, как тараканы, опять разбегаемся.
Я вхожу в группу на Мариуполь и в машину с Дарьей Асламовой из «Царьграда» и Никитой Цицаги из news.ru. Здесь, когда знакомятся, так и представляются – именем и газетой. Я теперь Иван Материк. Даша – журналист опытный, в журналистике с начала девяностых. Прошла все возможные горячие точки: Чечню, Югославию, Ирак, Сирию; теперь здесь. На вопрос сравнения Мариуполя с Багдадом отвечает, что вещи совершенно разные. Из Багдада мирные сразу разбежались, их никто не держал, да и по вооружению и подготовке бойцов Багдад с Мариуполем рядом не стоял. Там было в основном стрелковое – наши «калаши» и пулемёты, а из тяжёлого – тоже старая советская артиллерия, да и не такая уж и тяжёлая, как здесь, ни «Градов», ни «Буков», ни «Точек У». И брали американцы Багдад полтора месяца. Сначала утюжили издалека и вошли в уже почти пустой, сдавшийся город.
Наши чистят квартал за кварталом. Конечно, и авиация долбит, и артиллерия, но всё же стараются, чтобы меньше жертв среди мирных. Когда я читаю сообщения от своих знакомых на Западе или на Украине, то там у всех есть одна сильно прокачанная их СМИ мысль: наши военные выполняют приказ командования убивать мирных жителей. То есть гибель мирных жителей – это следствие прямого указа Путина. И ты хоть кол на голове теши, они от этого не откажутся. Я им пытаюсь донести, что именно наши потери и есть следствие приказа Путина беречь по возможности мирных, не допустить массовых жертв. Но они есть, конечно, есть, невозможно без этого. Это больно, это страшно и это неотвратимо. Я говорил с выжившими, и последний вопрос был: «Обида есть?» Некоторые отворачивались, но многие говорили: «Какая обида? Слава богу, выжили». Спрашивали, откуда я. Когда узнавали, что из Краснодара, многие начинали вспоминать, как ездили с друзьями на море ещё в советское время. Те, кто выходит, криком кричат: «Нас там убивали, нас расстреливали из танков и пулемётов!» Всегда спрашиваю: «Кто именно расстреливал?» И все отвечают: нацики, «Азов», «Айдар». Одна женщина из беженцев, ещё в Донецке, в тридцать первой школе, кричала: «Когда вам говорят, что русские стреляют, не верьте, это укропы в нас стреляют…» Здесь то же самое. Посмотрите записи на пропускном пункте комендатуры. Я ничего не меняю, ничего не подтасовываю, как снял, так и выкладываю. Отчасти и в силу своей компьютерной тупости. Не умею я работать с видеофайлами. Не осилил ещё эти программы.
По пути несколько раз останавливаемся. Опытная Даша удержала, когда я хотел сходить по малой нужде в лесок на обочину. Нельзя, говорит, мину можно поймать. Нужно только на развилку, где просёлок. Идём по очереди: сначала женщины, потом мы.
По пути множество объектов, раскрашенных в жовто-блакитний. Красят всё подряд: противотанковые ежи, перила на мосту, остановки. Как будто понимают, что ненадолго, и самоутверждаются через раскраски.
Идём колонной, на блокпостах без задержек: видимо, Костя по рации рулит. По пути огромная очередь машин в сторону Донецка. Беженцы. Почти на всех машинах надписи «Дети» и «Люди». Некоторые машины с пулевыми отверстиями. На некоторых вместо стёкол пластик. Очередь в несколько километров. Рядом пункты для оказания медицинской помощи, склады с гуманитаркой. На пропускном проверяют документы, ищут нациков и вэсэушников.
Въезжаем на окраину Мариуполя. Здесь пропускной пункт комендатуры ДНР. Костя подходит к начальнику пункта, и они согласовывают наш маршрут. Не то чтобы сильно согласовывают, просто определяются, куда безопасно пройти. Дают два направления на выбор: туда («до белого бусика») около километра или туда, тоже около километра. После короткого совещания и привычного инструктажа: не разбегаться и беречься – выбираем направление к «бусику» и сразу начинаем разбегаться и не беречься. Костя, как пионервожатый, весь день стремится придать нашей банде хоть какую-то видимость приличного отряда. Канонада гремит постоянно, то дальше, то ближе, но к нам не прилетает. Входим в первый квартал. Ветер носит пластик, дома обгорелые, разрушенные, окна выбиты, во дворе сгоревшие машины, следы костров и посуда – видно, что готовили еду. Передать это трудно, тяжело. Луше посмотреть фотографии. Хотя лучше этого никогда не видеть.
У одного подъезда первый житель. Зовут Валера. Они здесь с женой одни на весь дом. Сначала сидели в подвале на заводе. Говорит, там и вода была, и еда. Держал их «Азов», сначала никуда не выпускали, а потом, дня три назад, те же «азовцы» пришли, сказали: идите куда хотите. И они ушли. Вернулись домой. Воду и еду привозят наши военные. Валера забирает и раздаёт тем немногим, что ещё есть в соседних домах. На вопрос: «Обида есть?» – отвечает: «Да какая обида, вот она, обида», – разводит руки и показывает обгоревшие и разрушенные дома. Потом я говорил и с другими оставшимися жителями этого квартала. Обиды не видел, но видел, что люди потеряны. Они не понимают, как жить дальше. Они не понимают, как жить сейчас. Не объяснишь им, что идёт слом мирового порядка, что Россия вынуждена воевать, что причины войны не в нас и даже не в купленной с потрохами Украине. Что это вековечная война Запада на окончательное уничтожение русского мира, России. У них огромное человеческое горе. И когда они говорят «как жить дальше», это не о потере дома и имущества, хотя и это, конечно, есть. Это о смыслах. Несколько недель под взрывами, на грани смерти, многие без воды и еды, напуганные украинской пропагандой, что выходить к русским нельзя, там их сразу в лагеря, если не кончат на месте, они всё же идут, уже как обречённые, доведённые до крайности, и удивляются, что их встречают, кормят, лечат и отправляют туда, где просто тепло, есть вода и еда и где не стреляют.
Поделился с Валерой сигаретами (надо было больше взять), идём дальше. У другого дома пожилая пара, разговорились. Прошу рассказать, как укрылись, как выжили. Мужчина улыбается и даже шутит: «Прекрасно всё, замечательно, как на курортах Крыма, в Крыму такого нет», – и показывает рукой вокруг. Рядом щенок резвится, хвостиком машет. Спрашиваю: «Ваш?» – «Нет, – говорит, – прибился, играет всё время, а корм не ест». Показывает, набирает в руку собачий корм, который здесь же, у подъезда, лежит. Протягивает щенку, тот прыгает на руку, корм нюхает и отскакивает, потом опять к руке, но корм не ест. Маленький, голодный, а не ест. Спрашиваю, как зовут, мужчина говорит: «Не знаю, я Петрухой его зову». Спрашивает, откуда я. Отвечаю. Он сразу вспоминает, как с друзьями-одноклассниками отдыхал ещё при Союзе на море, в Краснодарском крае. Как хорошо было, как дёшево и душевно. У меня нет розовых очков по поводу своей страны, и я отвечаю, что уже давно не дёшево и не душевно. И невольно думаю: а разве можно продолжать так жить, как мы живём сейчас? Неужели нужно довести и свою страну до взрывов, выстрелов и убийств, чтобы понять простую вещь: так дальше жить нельзя? Во вранье и взятках. Здесь вот отлавливают нациков, и конец их печален, а я бы вывел в чисто поле половину наших чиновников, судей, прокуроров и прочую ненужную в хозяйстве утварь куда-нибудь под Темрюком и… Нельзя даже писать, сочтут за экстремизм. Здесь, в Мариуполе, очень видно цену продажности и предательства. Цена эта – смерть.
Идём дальше. Вокруг страшные картины войны: неразорвавшиеся снаряды, мины, труп, прикрытый ковриком и придавленный осколками блока, бейсболка с надписью USA, брошенный на скамейке телефон и секундомер с застывшими стрелками. Секундомер беру на память, как символ остановившегося времени. Телефон оставляю, хотя и не верю, что найдётся хозяин. Заходим в подъезд, здесь был офис соцзащиты. На столе недопитый дорогой коньяк, бутылки из-под шампанского, коробка от конфет. Кому война…
