А уж они и расскажут, какой ход имела субмарина в трагический момент своей геройской гибели. Зачем это надо живым, матрос Мечетин тоже понимал. Флотские следователи будут сверять его записи с теми, которые обнаружат в судовом журнале. Если, конечно, он тоже уцелеет. Чтобы установить истину, осмыслить её и разнести полученный боевой опыт по действующим экипажам. Если винт длительное время вращался с неизменной угловой скоростью, значит, на лодке профукали опасность. Если короткое время – не успели увернуться. Если дергались взад-вперёд, судно маневрировало, боролось, а он, краснофлотец, до последнего выдоха пузырьков воздуха нёс вахту на боевом посту.

Как велит морская традиция, роба матроса перед встречей с вечным должна быть чистой. Останки в белоснежном целлулоидном подворотничке – важный знак живым. Значит, погибший знал о неминуемой смерти.

Поэтому своё исподнее Иван Мечетин старался содержать в аккуратности, ибо на субмарине состояние «перед смертью» включалось сразу после «отдачи концов». Фраза, конечно, двусмысленная. Вроде бы флотская: лодка отвалила от пирса. А если сухопутная? Про неё Ваня, единственный сын путевой обходчицы, девятнадцатилетний выпускник ПТУ из подмосковных Вербилок, старался не думать.

Оставаться чистым «маслопупу» удавалось с трудом… Но об этом – чуть позже.

Когда лодка погружалась под воду, Мечетин получал команду по машинному телеграфу, повторял её в переговорную трубу, предварительно сказав: «Есть!», затыкал амбушюр[4] пробкой на цепочке и переводил контроллер двигателя в соответствующее положение.

«Малый вперёд!» – Есть малый вперёд!

«Малый назад!» – Есть малый назад!

«Вперёд помалу!» – Есть вперёд помалу!

Романтическое «Полный вперёд!» звучало редко: от полного хода быстро скисали банки[5], выделялся водород, возникала угроза коротыша[6] и пожара. Аккумуляторные ямы закрывались деревянными щитами и находились аккурат под центральным постом. А если не дай бог что, то выход-то из лодки был один – именно через центральный.

Получив команду по телеграфу, ответив и переведя реостат питания двигателя в нужную позицию, Иван высовывал от усердия язык и за отведённые уставом пятнадцать секунд тщательно и красиво записывал показатели тахометра в «Журнал записи числа оборотов главного гребного электромотора». Иногда, под настроение, Иван называл его «главным грёбаным электромотором».

Семь тридцать четыре: полста шесть оборотов в минуту. Восемь десять: сто двадцать два оборота. И так каждый раз, когда включался подводный ход или менялся режим работы машины. Порой Иван воспитывал характер – боролся с искушением вместо «оборот» написать слово «обормот».

Конечно, двигатель свой он, безусловно, уважал, потому что под водой Ваня Мечетин должен был быть строго при нём. Во-первых, это освобождало моториста от некоторых обязательных работ на борту «Малютки». Авралы случались регулярно: «Малютка» была судном, скопированным с ещё царской постройки субмарины «Минога». Сама «Минога» была, в свою очередь, скопирована с ещё более древней «Касатки». Кто послужил в качестве матрицы «Касатке», Ване было неизвестно, но он был твёрдо уверен, что был прототип и у неё… Может, подводная лодка, изобретённая ещё Леонардо да Винчи? Названия «Малютка» и «Касатка» были более-менее понятны, а вот «Минога»… Отвратительная, мерзкая тварь с присоской вместо пасти, да к тому же и речная. До революции в копчёном виде миноги свободно продавались в деликатесных лавках Петербурга и Ревеля и, говорят, были необыкновенно вкусны. Да только имеет ли это отношение к подводной лодке?

А во-вторых, тепла работающий электромотор выделял столько, что Ваня в своём отсеке не мёрз. За то ему полагалось от моториста отдельное спасибо.

Записи в «Журнале» были важны и для самой лодки: по ним высчитывались сроки очередного ремонта ходовой матчасти сложного и капризного военного судна.

Отвечал центральному посту Мечетин всегда громко и чётко, но осторожно, стараясь не касаться губами амбушюра. Хотя находился матрос в отсеке один, имелись к тому веские основания.

Случилось это в самом начале его службы…

В один то ли прекрасный, а может, и нет день, во время стоянки на плавбазе, спецкоманда из губарей[7] провела дезинфекцию лодки дымовыми шашками.

Мероприятие нужное, особенно перед выходом на плановые учения. Когда мор закончили, «Малютку» на скорую руку проветрили, подводников на следующие сутки запустили на борт. Матросы осмотрелись, всё вымыли-вычистили в отсеках, ещё раз до скрипа протёрли фланелью стёкла многочисленных приборов, и лодка отшвартовалась от судна-матки – с распахнутым рубочным люком: внутри пованивало. Безмолвная субмарина, ведомая буксиром, вышла в главный фарватер. Ближе к полуночи буксир обрубил концы и пошёл обратно. На лодке сыграли тревогу, задраили люк, переборки и погрузились на перископную глубину. Звякнул гонг машинного телеграфа, мотористу Мечетину пришла команда: «Средний вперёд!» Иван споро откупорил переговорную трубу и гаркнул было: «Есть средний вперёд!» Но получилось не браво: «есть» прозвучало громко, «средний» – с заметным усилием и тише, а уж «вперёд» – так и вовсе будто шёпотом умирающего, «вперёд» скомкалось шуршащим комком старой бумаги.

Из переговорной трубы шёл тошнотворный, отвратительный трупный смрад. Иван Мечетин, поперхнувшись и закашлявшись, не в силах ни протолкнуть, ни вытолкнуть комок вони, стал медленно оседать на настил палубы.

А в голове страшная мысль: «Беда! На центральном посту случилось что-то ужасное!»

Подняться, заткнуть амбушюр пробкой, контроллер – на «средний вперёд», щелчок секундомером, запись в журнал. Службу никто не отменял! Винт, с ржавым скрипом провернувшись, пришёл в движение, лодка двинулась вперёд. А матрос зашевелил мозгами…

Субординация дозволяла обращение к вахтенному в экстренных случаях: пробоина, серьёзная течь, пожар, поломка движка, посторонние звуки за корпусом. Но вонь? Про неё устав ничего не говорил. Мечетин сомневался: доложить или нет? Если запах пришёл из переговорной трубы, то источник его… Да! Источник вони – центральный отсек. Именно там. Там, где второй конец трубы, там, где командиры. Иван быстро натянул маску самоспасателя и продолжил размышления. Их результатом явилось твёрдое желание: «Доложить!» Краснофлотец решительно выдернул пробку и не менее решительно проорал в трубу:

– Кормовой отсек – центральному посту. Неизвестный газ поступает, предположительно, из переговорной трубы. Двигатель в штатном режиме, положение «средний вперёд», личный состав – в противогазах.

Но центральный пост загадочно молчал. Переборка задраена: что в соседнем, дизельном, неизвестно. Лодка идёт приличным ходом, наверху море кипит, эскадра маневрирует в боевом ордере. Отрабатывает отражение ночного нападения условного противника. Агрессора изображают тральщик «Павлик Морозов» и буксир «Бедуин» с баржей, на которой выставлены мишени. Учения. А на них всякое бывает. Эфир прослушивается врагами и соседями – чёрт их ведает, «миролюбивых», что они на этот раз удумали! И нашим гражданам лишнего знать не надо. В тридцать девятом после ультиматума Финляндии, когда авиация Балтфлота разбомбила жилые кварталы Хельсинки, в Ленинграде началась паника – народ бросился штурмовать сберкассы и продовольственные магазины. Поэтому режим строгого радиомолчания.

Ночь. Ходовые огни погашены. Тут не залететь бы ненароком под эсминец, идущий противолодочным зигзагом. Вывернет перископ с корнем, а уж если нелёгкая занесёт под крейсер серии 68-бис, так этот с его семиметровой осадкой и вовсе разрежет и ничего не почувствует. Разве что кочегары и услышат неясный скрип под днищем да акустики, вздрогнув, зафиксируют звонкий хлопок под водой. И машинально подумают: «Оп-па… минус двадцать один. Очко».