Хильдегунст Второй сделал короткую передышку, хотя сияние его глаза теперь, казалось, достигло такой силы, какой я ещё никогда не видел у книжнеца. Это было почти пугающе. Затем он продолжил:

«Одновременно с новой гибкостью ума мои привычки одиночки, кажется, начали ослабевать, — продолжал Натавиел. — Во мне рос интерес к обмену мыслями. Не всё, что можно узнать, написано в книгах. К тому же в моём тесном черепе возникло мучительное избыточное давление, как в клокочущей кастрюле с заклинившей крышкой. Потребность высказаться — пожалуй, так это и называется. Я стал общительным. Мне хотелось общаться. Поэтому я заболтал каждого своего гостя с головы до ног и лишь потом отпускал — вот это было ново! И имело последствия. Потому что со временем пошёл слух, что на Ормовом болоте обитает вовсе не злобный дракон, пожирающий всё живое. Ф-ф-ф… О нет! А удивительно культурная и толковая гигантская ящерица, с которой можно чудесно побеседовать. Она не только внимательно слушает, но и сама может многое поведать. Да у неё ещё и поистине сенсационные энциклопедические познания. И она щедро и великодушно ими делится. С-с-с…

Вскоре сюда стало приходить всё больше смельчаков и любопытных. Сначала, понятно, обычные искатели приключений и золотоискатели, люди, которым жизнь не мила, и прочие безумцы. Но затем всё больше людей, свободных от алчности, — если не считать любопытства и жажды знаний, единственных приемлемых форм ненасытности. А под конец — учёные и прочие образованные люди с серьёзным интересом. Вплоть до специалистов: криптозоологов и пещерных биологов, книгохимиков и библиософов. Беседы становились оживлённее, темы — сложнее и специальнее, учёные степени посетителей — всё внушительнее. По части общей эрудиции я с большинством запросто мог тягаться, а многих даже превосходил на целую башню. Я сам снова и снова больше всех удивлялся тому, сколько всего во мне таится. Хотел я того или нет, я стал медиумом, игольным ушком для духов минувших времён и исчезнувших культур. Я обладал специальными знаниями в самых различных областях. Знаниями, отчасти давно развеянными, из самых отдалённых сфер. Лишь много позже я понял, что это Орм говорил из меня».

Дракон снова опустил ко мне голову и понизил голос, словно хотел сообщить нечто очень доверительное. «А если Орм однажды не говорил из меня — что вполне случалось, — то было умнее вообще ничего не говорить, чем подыскивать слова и нести чепуху. Понимаешь? Молчание порой и впрямь золото. Вскоре в подобных случаях острого ормозапора я стал напускать на себя загадочную неразговорчивость. И поддерживал беседы односложной задумчивостью. Знаешь ли ты, что четырьмя простыми полуфразами можно справиться даже с самой сложной дискуссией? Вот эти фразы: во-первых, „М-м-м, да…“ Во-вторых, „М-м-м, нет…“ В-третьих, „М-м-м, ха-ха-ха…“ И в-четвёртых, „М-м-м… над этим мне ещё надо подумать…“

Натавиел вновь одарил меня своей бесстыжей драконьей ухмылкой. «Больше ничего и не нужно, поверь мне! Большинству гуманитариев всё равно куда больше нравится слушать собственное бормотание. Очень важно, чтобы каждый раз это „м-м-м…“ звучало как можно более задумчиво. Ф-ф-ф… Так я мало-помалу приобрёл славу всеведущего оракула. Чудесного существа, выдающегося и ростом, и знаниями, которое располагает ответами на все вопросы. Лично не познакомиться со мной считалось постыдным пробелом в образовании и общественным изъяном, особенно если ты принадлежал к ведущим фигурам катакомб. Тогда можно было прослыть неосведомлённым, плохо советованным и отсталым. А этого едва ли кто-нибудь может себе позволить, даже деспот не захочет, чтобы о нём такое говорили. Это было как докторская степень или профессорское звание. Ты рос в общем уважении, если решал проблему с моей помощью. А моя собственная репутация от этого тоже росла автоматически. На встрече с оракулом никто не мог проиграть. Я стал достопримечательностью номер один в катакомбах, опередив даже книгопоезд Ржавых Гномов. А болото превратилось в самое модное место паломничества лабиринтов. Здесь так и кишели люди. Сегодня, оглядываясь вокруг, в это едва верится». Натавиел бросил тоскливый взгляд на окутанный туманом пейзаж, из которого торчали лишь вялые растения, редкие поросшие мхом сталагмиты и торфоогуречные деревья.

«Могущественные книжные князья и пресловутые книжные пираты являлись сюда за моим советом. Можешь себе представить, что вон там стоял Желтушный Илан Урефф с ведром, полным бриллиантов? Чтобы спросить меня, как ему выпихнуть за борт своего интригана министра юстиции? Они советовались со мной главным образом о политике, но нередко и о делах самых личных. В ответах мне, кстати, помогал не только Орм, но и мой жизненный опыт. Я исходил вдоль и поперёк как скудно освещённые пещеры Подземного мира, так и залитые солнцем просторы Верхнего мира. Я даже путешествовал в воздушном пространстве над замонийским континентом. Я знал, как выглядят луна, облака и море, — кто здесь, внизу, мог сказать о себе такое? Вряд ли кто-то путешествовал так далеко, как я. Кто знал столько о географических взаимосвязях Замонии — и Верхнего, и Подземного мира. Кто знал столько народов и культур. И кто уничтожил столько из них? С-с-с…

Нет, шутки в сторону: я и теперь ещё воображаю, что тогда дал несколько довольно хороших советов. Хотя мои воспоминания об этом, к сожалению, понемногу блекнут. Конечно, я нёс и чепуху. Что обычно болтаешь, когда молод и самоуверен: делайте это! Делайте то! Не делайте этого! Лучше сделайте то! Мойте ноги пять раз в день!

Жёлтые Гномы Нижних катакомб, вероятно, и по сей день съедают по свече за каждой трапезой, потому что я однажды напутствовал этим советом их вождя. Просто ради смеха! Понятия не имею, откуда у меня была такая самоуверенность — указывать князьям и королям, вождям и визирям, всем их племенам и народам, что им, будьте любезны, следует делать. В делах, о которых я зачастую не имел ни малейшего понятия! Я просто это делал. Как подумаю об этом теперь — холодный пот прошибает! Ф-ф-ф…

Ну — Орм говорил из меня, верно? Орм освящает каждое слово, так? Значит, я ведь и не был по-настоящему ответствен за свои дерзкие изречения, правда? Это был Орм! Ха-ха! Свалим всё на Орма! Я был не просто оракулом, я был чистейшим ормракулом». Натавиел от души рассмеялся. «Ну да ладно, как бы то ни было, время было захватывающее. Всем было что-то от меня нужно. Конечно, долго пребывать в таком положении не особенно полезно для душевного здоровья, но всё-таки очень щекотно побыть какое-то время в центре внимания. Воспользоваться этой привилегией, то есть, с-с-с… я не хотел бы от этого отказываться! Это было как-то возбуждающе. Живёшь тогда, можно сказать, вдвое и втрое. Горишь с обоих концов. Ты и представить не можешь, что тут тогда творилось! Люди валом шли на Ормово болото, было как на ярмарке. Немало посетителей приносили палатки и ставили их. Они разбивали лагерь, ночевали здесь и днями стояли в очереди, лишь бы задать мне свои жгучие вопросы: как мне разрешить пограничный конфликт с полумёртвыми читающими монахами, Натавиел? Что же мне делать с моей интриганкой-тёщей? Рискнуть ли мне напасть на Окаменевшую библиотеку Вулканических Гномов? Сколько лет мне ещё осталось, Великий Оракул? С-с-с…

И так далее, и так далее. Невероятно: у меня была крышка для каждого горшка. Ключ для каждого замка, лекарство от каждого недуга. В виде спонтанных ответов, которые бывали либо а) совершенно однозначными, б) довольно расплывчатыми, либо в) абсолютно загадочными. Смотря в каком я был настроении. Тёк в тот миг Орм или не тёк. В последнем случае я просто нёс какую-нибудь таинственную чушь. Например: улитка без дома — как тигр без полос. Я предоставлял бедным просителям до конца жизни ломать над этим голову. С-с-с-с… Важно было, что я никогда не оставался должен ответом. Понимаешь? Никогда не лезть за советом в карман! Только так и приобретают славу абсолютно непогрешимого. Нахальство побеждает. Ну, не всегда, но довольно часто. Они тащили еду, гостинцы и дорогие подарки. Поэты приносили собственные книги и читали мне свои творения. Один король подарил мне свою корону! Должно быть, эта штука у меня где-то ещё лежит. Мне предлагали служить советником при дворах могущественных княжеств Подземного мира. Мне предлагали министерские посты. Учёные-книжники записывали мои изречения и затем распространяли их по катакомбам. С-с-с…»