Натавиел вновь поднял переднюю часть тела и вытянул голову вверх. Туман осел ватным одеялом, доходившим мне теперь лишь до колен и обманчиво скрывавшим болото со всех сторон.
«От одного лишь обилия новых мыслей мне порой казалось, что я схожу с ума. Но, наверное, так бывает со всяким, кто всерьёз учится. Я стал плаксив и мнителен. С-с-с… Когда у тебя несварение, ты ведь тоже иной раз боишься самого худшего. А на деле всего лишь объелся. С другой стороны: если я и вправду терял рассудок, то чрезвычайно приятно и увлекательно. Лучшее в этой необъяснимой суматохе в моём мыслительном органе было то, что она прогнала не только мою хроническую скуку, но и мрачные настроения, которые испокон веков отравляли мне жизнь. Эти чёрные настроения по-прежнему никуда не делись, но теперь их чудесным образом перекрывал и вытеснял непрестанно нарастающий гомон голосов, живой и сплетнический хор духов. В моём мозгу было оживлённее, чем в ратуше, сумасшедшем доме или пчелином улье. Монологи и диалоги. Пламенные речи и защитительные речи. Остроумные словесные баталии, хвалебные оды и целые доклады роились у меня в черепе. Словно на съезде профессиональных болтунов, где мне самому выпала честь председательствовать. Поначалу я целые дни, недели, месяцы почти только и делал, что без цели брёл по болоту и как можно внимательнее прислушивался к многословному хаосу в голове — ради сосредоточенности порой часами не открывая глаз. Должно быть, я производил впечатление лунатика или душевнобольного! Я слепо, как сова на солнце, шатался по грязи и туману, бормотал себе под нос и время от времени истерически хохотал. Ф-ф-ф…»
Я был так этим поглощён, что забывал есть и спать. Нередко до тех пор, пока, полуголодный, не заглатывал первую попавшуюся светящуюся медузу или болотную искру, а потом без сил валился наземь. Порой я питался одними торфяными огурцами, потому что они растут повсюду. Постепенно я научился различать голоса в своей голове и узнавать их по разным темам. Да, это и впрямь было совсем не то, что тупо размышлять о жратве и выпивке, об охоте и убийстве низших форм существования, влачить день за днём растительное существование, прежде определявшее мою однообразную жизнь. Но это ещё не было настоящим самостоятельным мышлением. Моя голова просто наполнялась всё новым сырьём, которое приходилось с трудом расшифровывать и приводить в порядок. Да и далеко не всё, что ежедневно вваливалось в мой череп, имело ценность. Кое-что приходилось отсеивать. Иногда меня просто захлёстывали мысли несказанной банальности и поверхностности. И требовалось немало времени, чтобы вытеснить их и снова забыть. Так что знания вовсе не сваливались мне с неба, понимаешь? О нет, и мне приходилось вносить свою лепту. Это был труд. Пока мышцы и сухожилия моего тела, ног и крыльев от недостатка движения всё больше дрябли и атрофировались, извилистая мыслительная мышца за лбом день ото дня раздувалась. Если предыдущие годы я почти исключительно охотился за живой добычей, то теперь охотился за той пищей, которая не имеет тела и должна перевариваться умом.»
Натавиел ухмыльнулся мне. «В какой-то момент мой мозг так раздулся от идей, что я вообразил, будто способен мыслями раскалывать горы. Если прежде я боялся сойти с ума, то теперь мне всё не хватало безумных затей. А может, я и в самом деле от них возомнил о себе слишком много. Раньше я отодвигал всякую трудную мысль в сторону, вместо того чтобы додумать её до конца. Я предпочитал набить желудок туннельными крысами, чтобы оттянуть кровь от мозга, направить её на пищеварение и тем самым задушить в зародыше всякую умственную деятельность. Или вздремнуть — и тут же проспать целую неделю. Любую проблему можно проспать. Теперь же я предпочитал быть голодным и совершенно бодрым! Эти новые мысли заполняли духовный вакуум, который столько лет был подлинной причиной моей неугомонности. Наконец-то я нашёл замену своей беспокойной страсти к скитаниям и пожиранию. Я мог отпускать свои мысли в полёт, мог грезить с открытыми глазами, в полном сознании. И это были не мучительные кошмары, в которых я пожирал самого себя, начиная с хвоста. Нет, это были ясные и бесстрашные сны, словно бесконечные игры мысли, которые имели смысл и приводили к решению моих проблем. Полезные. Так вот что такое мышление! Не просто следовать одному инстинктивному побуждению за другим, а самому определять, организовывать и устраивать свою жизнь. Я становился разумным. Нет, я не сразу стал умным и не мудрым — это пришло позже, — но я постепенно превращался из животного, подвластного инстинктам, в сомневающееся разумное существо. Одна хорошая идея в день — этого в конечном счёте достаточно, чтобы наполнить даже самый пустой череп». Дракон ухмыльнулся. «И вот однажды утром, когда я проснулся, там была эта штука. Эта штука в моей голове».
«Штука? В твоей голове?» Я содрогнулся. «Что ты хочешь этим сказать? Уж не болезнь ли?»
«Нет, нет», — отмахнулся Натавиел и, к моему великому облегчению, рассмеялся. «Всего лишь конгломерат слов. Текст. Это было, как бы сказать, это было… э…»
«Ты хочешь сказать — это была л и т е р а т у р а?»
«Именно. Литература. Пожалуй, так и можно сказать. Она была удивительного качества. Это были не просто несколько сияющих фраз, случайно сложившихся вместе. Это была настоящая история, так и сочившаяся Ормом. Мне самому для этого вовсе ничего не пришлось делать. Она пришла ко мне, как… да, как ребёнок к девственнице». Дракон снова рассмеялся. «Я объясняю это так: дело было в книгах-чешуях. На этот раз мой обмен веществ извлёк из них не только красивые слова или сияющие фразы, но и связную историю высочайшего литературного уровня». Дракон вдруг сделал вид, будто напряжённо размышляет. «Скажи-ка, ты случайно не знаешь книгу «Город мечтающих книг»?» — спросил он.
«Не просто случайно!» — гордо ответил я. «Это книга Хильдегунста фон Мифореза. Я заучиваю наизусть всё его творчество и потому даже ношу его имя».
Я и вправду не ожидал, что в истории книжнеца окажусь я, вернее, одно из моих произведений. Я соответственно опешил, но поостерёгся перебивать рассказ книжнеца. Ведь мне куда больше хотелось узнать, что было дальше.
— Хильдегунст Второй продолжил: «Ого, — сказал дракон. — Да это же прямо-таки судьба. Эта книга находится среди моих книг-чешуй, поэтому я знаю её содержание почти дословно. Короче говоря: в этой книге Мифорез, как тебе известно, находит рукопись, так и сочащуюся Ормом, и его описание напомнило мне о качестве текста, который теперь находился у меня в голове. Мифорез описывает это так: „Первой моей мыслью при виде этого текста было, что каждое слово находилось на своём месте. Каждая буква утверждалась как самодержавное произведение искусства; это было подобно балету знаков, срежиссированных в упоительный хоровод. От этих фраз исходил холод, заставлявший меня содрогаться, но то был не земной холод льда, а возвышенный, великий, вечный холод космоса“»
«Это было мышление, письмо, сочинительство в чистейшем виде», — без труда закончил я цитату по памяти: «Никогда прежде я не читал ничего хотя бы отдалённо столь безупречного».
«Именно! — воскликнул дракон. — Это были слова Мифореза — и это были мои мысли перед лицом этого совершенного текста в моей голове».
«О чём она была?» — взволнованно спросил я дракона. Мне не терпелось узнать содержание этой истории.
«Ну, это я тебе могу сказать, — с улыбкой ответил дракон. — Она всё ещё целиком у меня здесь». Дракон постучал когтем по виску. «Но до этого мы доберёмся позже, мой маленький друг». Он откашлялся. «В моём черепе происходила революция. Вменяемые области моего мозга постепенно брали командование на себя. Над телом, над всеми моими привычками. Я давно перестал пожирать всё, что движется. Ведь мне доставляло куда больше удовольствия беседовать с живыми существами, чем жевать их. Тем более что те, кто владеет речью, просто невкусны — это можно считать общим правилом. Как и с девственницами. Еды в болоте и без того было в изобилии. Она не обязательно должна была иметь ноги, крылья или плавники. Годились и листья с кореньями. Я почти стал вегетарианцем». Дракон широким жестом указал на затянутое туманом болото.
