— Э… Можно спросить? — спонтанно прервал я рассказ Хильдегунста Второго. — Как ты вообще можешь помнить столько подробностей? Спустя столько времени? Дракон действительно сказал всё это? Именно так? Или лишь примерно так? Насколько точна твоя память?

— О, — сказал книжнец, — ну, довольно точна. Не дословно, конечно. И не в точности те же самые слова в абсолютно верном порядке. Но почти.

— Почти? Что значит почти? Почти те же самые слова в почти верном порядке? Это всё равно было бы поразительно точно.

— Что ж, это как раз то, что мы, книжнецы, умеем хорошо. Единственное, чем мы действительно владеем: мы умеем помнить тексты. Причём дословно. Мы умеем заучивать наизусть лучше, чем любая другая замонийская форма существования. Это наше дело. Поэтому мы способны безошибочно запоминать полные собрания сочинений писателей и хранить их вечно. Большинство людей считают, что хорошо помнят прочитанные книги. Но это всего лишь иллюзия. Большую часть они забывают, едва захлопнув книгу. Мы же, книжнецы, читаем книгу всего один раз — и никогда потом её не забываем. Так же обстоит дело и с другими воспоминаниями, связанными с языком, со словами, с текстом. Мы ничего не забываем.

Я вздохнул. — Хотел бы я иметь такую память. Она бы очень облегчила мне работу.

— Ты уверен? — спросил Хильдегунст Второй. — Смысл и красота твоего писательского труда ведь в том, чтобы заменить голую память чем-то иным. Иначе ты мог бы стать вычислителем. Мы, книжнецы, всего лишь машины воспоминаний. Ты писатель. Мы вспоминаем нечто старое, давно бывшее. Ты создаёшь новое. Мы лишь воспроизводим. Ты творишь. Э… Это отвечает на твои вопросы? Теперь я могу продолжить?

— Конечно! — сказал я. — Прости, что перебил.

— Ничего. Прости, это долгая история, и когда-нибудь мне хотелось бы всё-таки её закончить. Но лучшее ещё впереди. — Хильдегунст Второй глубоко вдохнул.

— «Так вот, — сказал дракон, — потом случилась история с чешуёй, и она всё изменила. Одна-единственная чешуя из моего панциря — трудно поверить, правда? Я, быть может, и поныне оставался бы популярным оракулом, которому задавали много вопросов, если бы не… С-с-с… если бы в один проклятый день несколько чёртовых учёных не попросили у меня одну из моих книжных чешуй для своих научных исследований и экспериментов. Это были книгохимики, кажется, из Средних катакомб. Давно это было. Ну, неважно. Во всяком случае, мне польстило: меня собирались подвергнуть научному анализу — кому такое выпадает при жизни? И всего одна чешуя? Одна-единственная? Да у меня этих штук на теле было предостаточно, вообще-то их всегда было слишком уж много.

Это не было серьёзным хирургическим вмешательством — не сложнее и не болезненнее, чем, скажем, выдавить прыщ. Я и сам время от времени такое проделывал, просто так. Вот я и исполнил их просьбу. Они могли снять с моего чешуйного покрова толстую книгу, которую по названию и автору сочли особенно ормоносной. И забрать на пробу немного крови, что при этом пролилась. Они удалились, чтобы исследовать всё в своих лабораториях и провести несколько экспериментов. Сказано — сделано. Вскоре они вернулись и чрезвычайно взволнованно доложили о поразительных результатах. Они высушили книгу-чешую, гальванизировали, измерили, взвесили и бог весть что ещё. Затем размололи в порошок. Порошок растворили в спирте, эфире и циллобиме. Затем снова смешали эти растворы. При последующих опытах на испытуемых они установили, что даже ничтожных доз этого вещества хватало, чтобы вызвать у некоторых людей мощнейшие ормовые опьянения, приводившие к спонтанному написанию целых циклов романов, качество которых, как утверждали, было необычайным. Причём некоторые участники эксперимента прежде не умели ни читать, ни писать. Они утверждали, что и в моей крови Орм бурлит вовсю».

Хильдегунст Второй замахал руками, вероятно, чтобы передать мне волнение дракона. Я понимающе кивнул. — Опять Орм, — сказал я. — Он никого не оставляет равнодушным.

Книжнец продолжил свой рассказ: — «Понимаешь? — сказал Натавиел. — Вот оно, разрешение великой загадки! Рациональное и даже научно обоснованное объяснение моего чудесного превращения. Так сказать, официальное подтверждение догадки, которую я уже давно вынашивал: Орм всегда найдёт свой путь! Из мозгов писателей он через книги проник в мой кровоток и в моё мышление. Я не был ни сумасшедшим, ни одержимым манией величия, ни страдающим каким-либо иным недугом — я всего лишь заразился Ормом странными окольными путями. Книги давно уже были здесь, чтобы мне было не так одиноко. Вот для чего, собственно, и существуют книги. А поскольку я был слишком туп, чтобы самому найти к ним путь — прочитать их, — им пришлось найти путь ко мне».

«Они проникли тебе под кожу», — вставил я.

«Именно, — сказал дракон. — Буквально! А потом — в мою кровь и, наконец, в голову. Хорошо и успокоительно было это знать. Но всё-таки: следовало мне сразу похоронить этих чёртовых книгохимиков в болоте. На месте. Вместе с их сенсационной новостью.»

«Почему же?» — спросил я дракона.

«И не без причины! Надо было закопать их головами вниз — тогда и наступил бы покой. Но нет — я так гордился своими проклятыми ормочешуями, что взял и отпустил их. Чтобы они могли растрезвонить об этом повсюду. Вот тогда-то, собственно, все неприятности и начались». Натавиел застонал.

«Неприятности? В каком смысле?»

«Неужели не можешь представить? Разумеется, это навлекло целое нашествие новых посетителей. Слышал когда-нибудь об алмазной лихорадке на побережье Орнии? Когда там обнаружили вид раковин, в которых вырастали изумруды? Так вот, то, что творилось тогда в Орнии, было ничто в сравнении с тем, что теперь разыгрывалось на Ормовом болоте. Каждый хотел выклянчить у меня, знаменитого чудо-дракона, чешую. Или купить её за деньги. Или заслужить в подарок. В худшем случае — украсть. Понимаешь? В воображении населения катакомб я превратился в ходячую сокровищницу. Моя популярность и ценность моего панциря возросли драматически, прямо-таки астрономически. Одна чешуя с моей кожи могла породить десятки, а может, и сотни пронизанных Ормом книг. Она могла сделать неграмотных успешными писателями. Писателей — миллионерами. Издателей — князьями.»

«Понимаю.»

«Да, я снова преобразился. Сначала я мутировал из дракона в оракула, теперь — из оракула в золотоносного осла. Каждая моя чешуя стоила целое состояние, а у меня их было тысячи.

В фантазиях обитателей Подземного мира я теперь был существом не только с десятками разных крыльев и сотнями ног, но и с десятками тысяч чешуй из драгоценных книг.

Тот, кто содрал бы с меня кожу, стал бы самым богатым охотником на драконов и книгоохотником всех времён. Я бежал в глубины замонийских недр, но судьба настигла меня и многократно увеличила награду за мою голову! И на этот раз меня преследовали не просто несколько неуклюжих рыцарей. А все книгоохотники и авантюристы катакомб. Я стал самым желанным сокровищем Подземного мира. Дороже всех книг из Золотого списка, вместе взятых. Представь себе сокровище, которого жаждут все пираты всех океанов мира. Корабль, на котором находится это сокровище, — вот кем был я».

Я кивнул. «И все знали, где ты живёшь. Тут выражение „не хотел бы я оказаться в твоей шкуре“ приобретает совсем новый смысл».

«Ты понял, малец, — простонал дракон. — Я не просто угодил в ловушку, я даже сам стал своей тюрьмой. И, как я уже говорил, так раздулся от всех этих ормовых книг, что уже ни в один выход не пролезал».

«Что же ты сделал? — спросил я. — Я хочу сказать — ты ведь всё ещё жив».