Я не отвечаю. Открываю дверь и выхожу. Лифт везет меня вниз. Только когда я выхожу на холодный ночной воздух и делаю первый глубокий вдох, я понимаю, что все тело дрожит от напряжения. От ярости, которую пришлось сжать в алмазный кулак и не разжимать.

Я сажусь в машину и смотрю на освещенные окна его этажа где-то наверху. Идиллия кончена. Началось что-то другое. Суровое, взрослое, пахнущее сталью и болью. Но это — плата. Плата за то, чтобы мой ребенок мог спать спокойно. И я готова ее платить. До последней копейки.

Горский

Она ушла.

Ее слова висят в воздухе, как осколки разорвавшейся бомбы. «Наших отношений не просто не станет». Нет, я не могу её потерять. Я слишком долго её ждал. Всю жизнь.

Я стою посреди опустевшего холла и чувствую вкус поражения. Горький, металлический, как кровь на губах после удара. Я не просто ошибся, уверив её в том, что вопрос с Сергеем закрыт. Я допустил провал в обороне, через который угроза просочилась к самому святому, что есть у нее. К дочери.

Я иду в кабинет. Сажусь в кресло в темноте, глядя на огни города за панорамным окном. Горизонт усыпан точками жизни, за каждой — свои драмы, свои войны. Моя война пришла ко мне домой. И поставила под удар единственное, что начало иметь значение за последние десять лет.

Действовать. Немедленно.

Набираю верного помощника. Неважно, что время уже нерабочее. Я знаю, он всегда «на посту».

Его голос в трубке спокоен, как всегда.

— Валерий Александрович.

— Дмитрий. Ситуация с Сергеем вышла из-под контроля. Сегодня он подошел к дочери Людмилы Константиновны. Это переходит все границы. Нужен комплекс мер. Жду вас у себя дома. Сегодня.

Дмитрий приезжает быстро. В руках папка — он уже успел собрать кое-какие данные.

— Сергей последние сутки скрывается у своего старого знакомого, Артема Волкова. Место известно. Компания сомнительная. Есть данные о мелком сбыте. Сам Артем не боец, типичный нахлебник, живущий на квартире у богатой тетки и играющий в крутого.

— Его слабое место?

— Квартира не его. Легкие наркотики — для себя, но факт употребления можно зафиксировать. Несколько мелких, но неприятных долгов по картам. Боится полиции, как огня. Мать-тетка обожает и боится его потерять.

Хорошо. Не бандит. Трус и позер. С такими проще.

— План из трех пунктов, — говорю я, глядя на схематично нарисованную Дмитрием цепочку связей. — Первое: оказываем давление на эту… компанию. Находим всех, с кем он сейчас контактирует. Каждому лично и четко объясняем: любые контакты с Сергеем Горским отныне равносильны объявлению войны лично мне. Что это значит? Проверки всех их мелких делишек налоговой, правоохранительными органами. Потеря работы для тех, у кого она есть. Проблемы с арендодателями. Я хочу, чтобы вокруг него образовалась стерильная пустота. Чтобы даже продавец в ларьке боялся ему продать пачку сигарет.

Дмитрий делает пометку.

— Будет сделано. Метод — «объяснительная беседа». Без физического воздействия. Через связи в управлении по борьбе с экономическими преступлениями и участковых. Формально — как забота о неблагополучном молодом человеке из хорошей семьи.

— Второе. Сергей. Мы предоставляем ему выбор. Не такой, как в прошлый раз. Жестче. Готовим пакет документов для принудительного освидетельствования в наркологическом и психоневрологическом диспансере. Основания: показания свидетелей о его неадекватном поведении у школы, данные о покупках. Пакет должен быть железным. Параллельно — готовим договор с частной клиникой в Подмосковье, с жестким режимом, но человеческими условиями. Ставим его перед фактом: либо он добровольно, сегодня же, едет в эту клинику на курс реабилитации, либо завтра утром с ним будет беседовать уже не я, а судебно-психиатрическая экспертиза. И место ее проведения — не приватный санаторий.

— Он может попытаться сбежать, — замечает Дмитрий.

— Его «друзья» уже не будут ему помогать. Они будут его бояться. Ирина тоже будет нейтрализована. Это третий пункт.

Я беру чистый лист бумаги. Пишу: «Уведомление». Обращаюсь к Дмитрию.

— Сегодня же к Ирине приедет курьер с заказным письмом. От моего юриста. В письме — уведомление о полном прекращении всех денежных переводов на ее счета, начиная со следующего месяца. Основание — ее систематические действия, направленные на саботаж лечения нашего сына и подстрекательство его к противоправным действиям, что подтверждается… — я смотрю на Дмитрия.

— Аудиозаписями ее последних истеричных звонков, где она прямо призывает его «не подчиняться» и «мстить», — без тени смущения дополняет Дмитрий. Он, оказывается, записывал. И был прав.

— …что подтверждается материалами, готовыми к передаче в суд в случае ее сопротивления. Единственный способ восстановить выплаты — полное невмешательство и подписание соглашения о неразглашении. Она ничего не заработала за всю жизнь. У нее нет рычагов. Только истерики. На них мы больше не поведемся.

Дмитрий берет листок.

— Эффективно. Она сломается через два дня, когда поймет, что это не блеф.

— Именно. Срок на всю операцию — сутки.

Я отпускаю Дмитрия. Он — мастер тихих, административных решений. Там, где другой ищет бандитов, он найдет налогового инспектора или недовольного арендодателя. Это чище. И для нас, и, как ни цинично это звучит, для Сергея.

На следующий день к 11 утра Дмитрий докладывает: «Круг общения предупрежден. Реакция паническая. С Артемом Волковым беседовали двое: его участковый и представитель налоговой, интересовавшийся законностью сдачи его квартиры в аренду. Он умоляет «убрать от него этого Горского».

В 12 звонок от юриста: письмо Ирине вручено. Первая реакция — истеричный звонок мне. Я не беру трубку. Второй звонок — моему адвокату. Голос уже не истеричный, а испуганный. Адвокат сухо цитирует пункты соглашения.

К 15 часам поступает информация от Дмитрия: Сергея нашли в какой-то подворотне. Одного. По описанию Дмитрия, он был в состоянии близком к истерике: «друзья» разбежались, телефон разрядился от звонков матери, которая кричала, что теперь им обоим конец. Ему предъявили два пакета документов. Первый — направление на государственную судебно-психиатрическую экспертизу. Второй — договор с частной клиникой «Рассвет» с графиком посещений, терапией, условиями.

Выбора, по сути, не было. Он подписал договор.

В 18 часов Дмитрий отправляет финальное сообщение: «Сергей размещён в клинике. Первичный осмотр проведен. Состояние тяжелое, эмоциональное истощение, ломка. Но в безопасности. Охрана на месте. Контакты исключены. Ирина предупреждена, что звонок в клинику или попытка навестить сына будут расценены как нарушение соглашения».

Готово.

Я не чувствую победного удовлетворения. Только глухую усталость и тяжесть. Я только что инженерными методами сломал волю собственного сына и бывшей жены. Чтобы защитить… чтобы защитить возможность дышать рядом с другой женщиной. Цинично? Безнравственно? Возможно. Но иного выхода не было. Нефтью огонь не тушат.

Я смотрю на телефон. Люся. Нужно сообщить.

Набираю номер.

— Алло. — Ее голос настороженный, усталый.

— Людмила. Можно встретиться? Не дома. Нейтральная территория. Мне нужно тебе кое-что сказать. Лично.

Пауза.

— Я на работе.

— Знаю. Я подъеду к твоему офису. Если хочешь, подожду за углом. Выйдешь на пять минут. Или… или завтра утром, перед работой, в кафе на Тверской.

— Подъезжай. Я выйду, — говорит она и кладет трубку.

Я еду. Стою у ее офиса в машине, с заглушенным мотором. Через десять минут она выходит из здания, садится на пассажирское сиденье. В салоне пахнет ее шампунем и холодным ночным воздухом.

— Ну? — говорит она, не глядя на меня.

— Сергей помещен в частную клинику за городом. На принудительную реабилитацию. По договору. Минимум на полгода. Он не выйдет оттуда и не сможет позвонить без контроля. Его круг общения… нейтрализован. Больше они не будут с ним связываться. Ирина также получила ультиматум. Если она предпримет хоть шаг в эту сторону, она останется без средств к существованию. У нее нет выбора.