Я киваю.

Не вижу, но чувствую, что Маша долго смотрит на меня. Молчит. Сейчас начнёт уговаривать сделать аборт, чтобы не разрушить свою жизнь и продолжить обучение.

— Но, Люсь… тебе надо к врачу. Надо провериться. Все сделать правильно. — вместо этого тихо говорит моя подруга.

Я еще раз киваю. Это логично. Надо делать что-то логичное. Шаги. Действия.

— Завтра, — говорю я.

— Сейчас ложись. Попробуй поспать.

Она натягивает на меня одеяло, как на больного ребенка. Выключает свет. Ложится на свою кровать. В темноте слышно ее неровное дыхание.

Я лежу на спине и смотрю в потолок, где свет фонаря с улицы отбрасывает дрожащий прямоугольник.

Я жду, когда придет боль. Истерика. Слезы. Ярость. Все, что должно быть.

Но ничего не приходит.

Только холод. И тихий, настойчивый голос где-то на самом дне, который шепчет:

Всё кончено. Всё, во что ты верила. Ты осталась одна. С его ребенком под сердцем.

Я закрываю глаза. И вижу не фотографии, не его лицо. Я вижу нашу квартиру. Свадебное платье на дверце шкафа. И маленькую, яркую полоску на тесте.

Дорогие читатели!

Благодарю за проявленный интерес к моей новой книге.

Буду признательна, если поможете ей найти своих читателей:

— добавите в библиотеку;

— нажмете кнопочку «Мне нравится», если читать вам будет, действительно, интересно;

— поучаствуете в обсуждениях в комментариях;

— поставите честные оценки к главам, чтобы я могла знать, какая тема и настрой в повествовании вам нравится больше.

P.S. Для тех, кто читал мои предыдущие книги про пари: Маша в этом романе — это та самая Мария Соболева из «Пари вслепую» https:// /shrt/O0Ze

и Мария Полянская из книги «Встречное пари» https:// /shrt/t7BJ

Приятного чтения!

Утро врывается в глаза холодным, кислотным светом. Город не спит, он просто на паузе между ночным гулом и дневной суетой. Я выхожу из трамвая на привычной остановке. Ноги сами несут меня к главному корпусу экономфака — массивному, серому, с колоннами у входа. Это мой ритуал. Учеба — единственное, что осталось от прежней жизни, что не рассыпалось в пыль. Здесь всё по правилам. Решаются уравнения, строятся графики. Здесь нет места фотографиям в баре и голосу, который шепчет «навсегда».

Я кутаюсь в ветровку — утро по-осеннему прохладно. В руке — сумка с конспектами. Тяжело. Я не спала вторую ночь. Не из-за мыслей — мысли я запретила себе. А из-за тишины. В комнате с Машей слишком тихо, и эта тишина звенит в ушах, напоминая о пустоте внутри.

Прохожу мимо спящих голубей. Еще несколько шагов — и я в зоне Wi-Fi, в мире паролей, дедлайнов и нормальности.

И тут из-за широкой колонны выходит Коля.

Сначала я вижу тень. Потом — помятую рубашку навыпуск, ту самую, в которой мы выбирали занавески. Он не брит. Щетина серая, некрасивая. Глаза красные — от недосыпа, может, от выпивки. Он стоит, преграждая путь, и смотрит на меня не как на потерянное сокровище. Он смотрит как на сбежавшую собственность.

Воздух вокруг становится напряженным. Я останавливаюсь. Между нами пять метров вымощенной плиткой площади. И целая пропасть.

— Ты что, с ума совсем сошла? — Его голос хриплый, рвущий утреннюю тишину. Он не повышает тона. Он его продавливает, как всегда, когда был не прав и пытался взять напором. — Из-за каких-то дурацких фоток?!

Я молчу. Просто смотрю. Вижу, как дрожит его нижняя губа. Не от эмоции. От злости. Неконтролируемой, детской злости, что его планы рухнули.

— Я же тебе сказал — она психопатка! Сумасшедшая! Сама всё подстроила! Это ничего не значило!

«Ничего не значило». Три слова. И в них — вся суть. Не «я предал тебя». Не «я сломал нам всё». А «это ничего не значило». Как будто разбил случайно чашку. Не дорогую, а какую-то другую. Неважную.

Во рту появляется вкус железа. Я сглатываю.

— Отстань, Коля.

Мой голос звучит ровно, гораздо тише его. Но он режет. Я вижу, как он моргает.

— Что?

— Я сказала, отстань. Ты мне противен.

Он замирает, словно не расслышал. Потом лицо его искажает гримаса. Не боли. Оскорблённого самолюбия. Как будто я, его вещь, позволила себе назвать хозяина грязным.

— Противен? — он делает шаг вперёд. — Я твой муж! Ты что, забыла? Вчера ещё клялась в вечной любви, а сегодня я тебе «противен»?!

Он снова сокращает дистанцию. От него пахнет перегаром и потом. Запах слабости. Отвратительный.

— Это не любовь была, — говорю я, всё так же холодно. — Это моя ошибка. И я её исправила.

— Ты ничего не исправила! — он рывком смыкает расстояние и хватает меня за запястье. Его пальцы горячие, влажные, они впиваются в кожу так, что кости ноют. — Я твой муж. По закону. Ты понимаешь? Я не отпущу. Ты вернешься ко мне сейчас же, и мы забудем этот бред, как страшный сон!

Его прикосновение — словно удар током. Но не от боли. От профанации. Этими руками он трогал другую. Этими губами целовал. И теперь он смеет касаться меня? Смеет держать?

Что-то щёлкает внутри. Тихий, чистый звук, будто сработал предохранитель. И ледяная пустота, что была внутри последние двое суток, вдруг заполняется белой, раскалённой яростью.

Я не думаю. Тело действует само.

Я не пытаюсь вырвать руку. Я резко, со всей силы, поворачиваю запястье по направлению к его большому пальцу — слабому месту хватки. Приём, которому учил нас на физре тренер по самообороне. «Если хватят — не тяни, ломай захват».

Раздаётся его внезапный вскрик — больше от неожиданности, чем от боли. Его пальцы разжимаются. Я высвобождаю руку и отскакиваю на шаг назад, как от огня.

— Не прикасайся ко мне! — мой голос, наконец, обретает полную силу. Он звенит на всю площадь перед факультетом. — Никогда. Больше. Никогда. Ты понял?

Он смотрит на свою руку, потом на меня. В его глазах — неподдельное изумление. Он впервые видит меня такой. Не его Люсю, которая прощала, терпела, смотрела на него снизу вверх. А чужую, холодную, опасную женщину. Женщину, которая дала отпор.

— Ты… ты совсем тронулась… — бормочет он, но в его голосе уже нет прежней уверенности. Есть растерянность. Страх перед тем, что он не может контролировать.

— Уйди, — говорю я, уже тише, но с той же неумолимой чёткостью. — И если ещё раз подойдёшь, я вызову полицию. И расскажу всё. Всем. Твоему папе в том числе. Как его сынок развлекался перед свадьбой. Думаю, ему будет интересно.

Я вижу, как при упоминании отца он бледнеет. Его козырь — статус, связи отца. И его же ахиллесова пята. Скандал, позор.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать. Но слова не находятся. Он просто стоит, жалкий и злой, с трясущимися руками.

Я разворачиваюсь и иду к дверям факультета. Спина прямая. Шаги твёрдые. Сердце колотится где-то в висках, адреналин отдаёт в кончиках пальцев легкой дрожью.

Но внутри уже нет пустоты.

Там горит.

Горит чистый, ясный, святой гнев. Он не сжигает, а согревает. Возвращает чувства в замёрзшие конечности. Возвращает мне меня.

Я отвоевала у него пять сантиметров личного пространства. И своё запястье.

Это мало.

Но это начало.

Дверь факультета с тихим шипом открывается передо мной. Я вхожу в знакомый запах старого паркета и пыли. За мной не бегут. Не зовут.

Я сделала первый шаг навстречу чему-то новому. Пусть даже этому «новому» пока что нет имени. И оно страшное.

Но это уже не он.

Это моё.

Сентябрьское утро врывается в окна длинными, косыми лучами, выхватывая из полутьмы пустые ряды деревянных парт и запах мела и старого дерева. Аудитория 207. Наша базовая. Здесь у нас макроэкономика по понедельникам.

Я вошла сюда первой, как и планировала. В семь утра университет спит. Мне нужно было движение, пространство, тишина, не наполненная Машиным тяжёлым, сочувствующим взглядом. И возможность просто быть, не оправдывая свое состояние.