— К Машке.

— Ты с ума сошла! Сейчас ночь! Мы только что поженились!

— Нет, — поправляю я его, застёгивая сумку. — Я сегодня вышла замуж. А ты… ты просто поставил штамп в паспорте. Чтобы было удобнее.

Я подхожу к двери. Оборачиваюсь в последний раз.

— И знаешь, что? Я тебе даже не желаю, чтобы она тебя бросила. Желаю, чтобы вы были счастливы. Оба. Вы этого достойны.

Я захлопываю дверь. Щелчок замка звучит громче, чем все сегодняшние «горько».

На лестничной клетке тихо. Я спускаюсь по ступенькам, держась за перила. Тело не слушается. Где-то на третьем этаже я спотыкаюсь, прижимаюсь лбом к холодной бетонной стене и, наконец, начинаю плакать. Беззвучно. Потому что кричать нечем. Внутри только эта ледяная, всепоглощающая пустота.

Всё, что я так ждала, к чему стремилась, во что верила — рассыпалось в прах за десять минут.

Осталась только я. Рыжая бестия в спортивных штанах, с сумкой в руке, посреди ночи в чужом городе. Совсем одна.

Я вытираю лицо рукавом и бреду дальше. К общежитию. К Машке. Это единственное твёрдое, что осталось в этом рухнувшем мире.

Трамвайный рейс ночью до общаги университета — это путешествие длиною в жизнь. Я сижу у окна, прижав сумку к груди, и смотрю, как за стеклом плывут ночные улицы. Они не кажутся реальными. Как декорации из чужого сна. В голове — та же пустая, ватная тишина, что и в лифте. Звуки доносятся будто через воду: гул двигателя, перешептывание единственной в салоне пары на задних сиденьях, смех водителя по рации.

Я не думаю. Я не могу думать. Мысли, если и возникают, то плоские, как картинки:

Свадебное платье на дверце шкафа.

Две полоски на тесте в косметичке.

Его лицо, искаженное паникой. Не болью. Паникой.

Я выхожу на знакомой остановке. Ноги несут меня к общежитию сами. Тело помнит дорогу, которую оно не хотело помнить сегодня утром, когда я уезжала отсюда в ЗАГС. Навсегда, как я думала.

На входе знакомый охранник, который пропускает меня даже в неположенное время, узнавая в лицо. Дверь в нашу с Машкой комнату окрашена в тот же унылый синий. На ней наклейка с котом, которую мы клеили вместе в конце первого курса, чтобы не путать с соседями. Я стою перед ней, не в силах пошевелиться. Что я здесь делаю? Я должна быть в своей квартире. В своей брачной постели. Рядом с мужем.

Муж.

Слово обжигает изнутри, как глоток кислоты.

Я стучу. Сначала тихо, потом сильнее. Из-за двери доносится шарканье тапочек, бормотание.

— Кто там в такую рань?.. — голос Машки, хриплый от сна.

Дверь открывается. Она стоит в растянутой футболке и пижамных штанах с пони, щурится от света в коридоре. Увидев меня, она замирает. Ее сонное лицо меняется, становится острым, настороженным.

— Люсь?.. Что случилось? Ты чего?..

Она вглядывается в меня, в мою сумку, в мое лицо. Я вижу, как в ее голове проносятся и отметаются версии. Несчастный случай? Ссора? Шутка?

Я молча прохожу внутрь. Комната пахнет попкорном, который мы ели позавчера вечером, пока я делала маникюр. Пахнет вчерашним днем. Он был всего несколько часов назад. Это невозможно.

— Люся, говори, что случилось. Ты меня пугаешь. — Машка хватает меня за плечи, поворачивает к себе. Ее пальцы крепкие, цепкие. Они держат меня на плаву в этом ватном мире. — Где Коля?

Имя. Просто имя. Оно действует как щелчок выключателя.

— Его нет, — говорю я, и мой голос звучит ровно, монотонно, как голос автоответчика. — Его нет, Маш. Его не было. Всё это время.

— Что ты несешь? С ним что-то случилось? Вы же поженились сегодня!

Я отстраняюсь от ее рук, сажусь на свою старую кровать. Такое же продавленное место посередине. Как будто я и не уезжала.

— Мы поженились. Да. Он надел кольцо. Он сказал «да». Он поцеловал меня. А потом мы приехали домой, и мне прислали фотографии.

— Какие фотографии? — Машка садится рядом, ее лицо совсем близко. В ее глазах уже мелькает догадка, но она отчаянно гонит ее прочь. Не может быть. Не с Колей. Он же… он же тихий. Он же меня любит.

Я достаю телефон. Руки не дрожат. Я включаю его, нахожу переписку, протягиваю ей. Отвожу взгляд в стену. Слушаю тишину, пока она смотрит.

Тишина длится минуту. Потом раздается короткий, резкий выдох. Как будто ее ударили в живот.

— Твою мать… — шепчет она. — Люсь… это… это же…

— За три дня до свадьбы, — помогаю я ей, всё тем же ровным, безжизненным тоном. — Они целовались. Они спали вместе. У них, видимо, роман. А эта… эта тварь… — я на секунду сбиваюсь, потому что слово «тварь» кажется слишком живым, слишком эмоциональным для моего состояния, — …она написала мне. Поздравила.

Машка вскакивает, начинает метаться по комнате, как тигр в клетке. Ее пижамный пони скачет на бедре.

— Да как он посмел! Ублюдок! Дрянь! Я ему глаза выцарапаю! — Она кричит шепотом, яростно, срываясь на хрип. — Мы все ему верили! Он же… он же за тобой как привязанный ходил! Боготворил тебя, Люсь!

Она останавливается, хватается за стул.

— Кто она? Ты знаешь?

Я медленно качаю головой.

— Нет. Светлые волосы. Похожа на… на одну из тех, кто вечно крутится вокруг богатеньких папенькиных сынков с нашего потока. Но не уверена.

— Мы её найдем, — говорит Машка с холодной решимостью. — Я всё узнаю. Он ответит за всё.

Она снова подходит, садится на корточки передо мной, берет мои холодные руки в свои.

— Люсь. Послушай меня. Это кошмар. Но ты же сильная. Ты справишься. Мы справимся. Сейчас главное — что ты хочешь делать? Вернуть? Наказать? Развод? Заявление? Я с тобой. Всё, что захочешь.

Я смотрю на её сведенные брови, на её губы, которые что-то говорят. Я вижу её заботу, её ярость. Я должна что-то чувствовать. Благодарность. Поддержку. Но внутри — только пустота и одна тяжелая, как свинцовая гиря, правда, которую я до сих пор не произнесла вслух.

— Маш.

— Да, солнышко?

— Я беременна.

Слова падают в тишину комнаты с гулким стуком.

Машка замирает. Ее пальцы судорожно сжимают мои.

— Что?

— Я беременна. Тест. Две полоски. Я хотела сказать ему сегодня. Это был сюрприз. Я хотела сделать ему подарок…

Я слышу, как она резко вдыхает, словно ей не хватает воздуха. Ее лицо становится пепельным.

— О, боже… Люся… нет…

Она закрывает глаза на секунду. Когда открывает, в них уже нет ярости. Только бесконечная, всепоглощающая жалость и ужас. Та самая жалость, которую я ненавижу больше всего на свете.

— Ты уверена? Может, ошибка? Давай сделаем еще раз, завтра…

— Я уверена, — перебиваю я ее. Голос все так же ровный. — Это не ошибка.

Машка молчит. Я вижу, как в ее голове проносятся все варианты, все ужасные последствия. И все они заканчиваются одним: катастрофой.

— Что ты будешь делать? — наконец спрашивает она тихо, почти неслышно.

Я отвожу взгляд в окно. За ним — темный силуэт соседнего корпуса, два одиноких горящих окна.

— Не знаю.

Это правда. Я не знаю. Мысль о будущем не формируется. Есть только настоящее. Комната. Ночь. И этот тяжелый камень внизу живота, который еще несколько часов назад был счастьем, а теперь стал клеймом, свидетельством моего идиотизма.

— Коля знает?

Я отрицательно качаю головой.

— Не скажу.

— Люся…

— Не скажу, Маша! — в моем голосе впервые срывается что-то живое — резкое, хриплое. Я вцепляюсь в край матраса. — Ты слышишь? Он не должен этого знать. Никогда.

Она смотрит на меня, и я вижу понимание в ее глазах. Она знает, почему. Потому что если он узнает, он прибежит. Будет умолять, клясться, плакать. Будет говорить о семье, о будущем. И я… я могу дрогнуть. Потому что это мой ребенок. И он… он всё еще отец. И я десять лет любила его. А эта любовь никуда не делась. Она просто превратилась в яд.

И единственный способ не отравиться — не подходить к этой чаше.

— Хорошо, — тихо говорит Машка. — Хорошо, не скажем. Это твое решение. Ты… Ты оставишь ребенка?