Я ничего не понимал. Волк сходил с ума и сводил с ума меня.

Он ходил за ней как привязанный. Мой волк, гордость лесов, зверь, чей вой когда-то заставлял всех собак выть от страха до хрипоты, теперь жрал овсянку с мёдом. Потому что она дала.

Она не подпускала его близко, но и того дикого, кислого страха, от которого раньше закипала кровь, уже не было. Она называла его «пёсик». А иногда, когда думала, что он не слышит, шептала: «Серенький».

Серенький. Я мысленно стонал. Если бы она знала, что его настоящий размер в холке — больше метра, а клыки могут перекусить человеческую кость как сухую ветку.

Но больше всего меня терзал другой вопрос. Она сказала, что скоро умрёт. Скоро — это когда? Неделя? Месяц? И что будет с волком, когда это произойдёт? Он не переживёт разрыва этой странной связи. Он просто загнётся от тоски, а я вместе с ним.

Вопросы множились. Ответов не было.

Я достал из ящика стола телефон. Он у меня был — старый, кнопочный, неубиваемый «Нокиа». Пользовался им крайне редко. Поставил на зарядку, подождал, пока экран загорится зелёным, и набрал номер, который помнил наизусть.

Гудки. Щелчок.

— Егор, твою мать... Живой?! — голос Альфы хрипел от удивления. — Мы уже думали потеряли тебя. Пять лет ни слуху ни духу!

— Живой, Альфа, — ответил я, глядя в окно, где в сумерках темнел силуэт соседки на крыльце.

— Что случилось? Почему вдруг вспомнил?

Я сглотнул и рассказал. Во всех подробностях. Про сон волка. Про то, что человек во мне не чует ничего, а зверь рвётся к больной, угасающей девушке.

На том конце провода долго молчали.

— Я первый раз такое слышу, Егор. Честно. Чтобы человек не чуял ничего, а волк так реагировал. Это не похоже на обычное пробуждение связи.

— Я тоже, — я провёл рукой по лицу. — Просто переживаю. Что будет, когда она умрёт? Ей, судя по запаху, недолго осталось.

Внутри меня Волк скалился, издавая низкое, вибрирующее рычание. Ему не нравилось, что я произношу это вслух.

— Хм... — Альфа задумался. — Давай я брошу кличь по старейшинам, по другим стаям. Может, кто сталкивался с подобным. Держи телефон включенным.

— Спасибо, Альфа. На связи.

— Не пропадай, Егор.

— Мгм.

Я отключил телефон и тяжело опустился на стул.

Я родился и вырос в хорошей, сильной стае. Порядки у нас заведены так, что молодняк всегда ездит по другим стаям, ищет свою пару. Я тоже покатался по стране. Но свою так и не нашёл.

Обычно к пятидесяти годам пары находят. Крайний срок — к семидесяти. Но если пары нет, такие оборотни уходят путешествовать. Значит, пара не в стае. Живёт либо среди людей, либо вообще обычный человек. Такое тоже случается. Редко, но бывает.

Я ждал очень долго. До восьмидесяти. Потом не выдержал, ушёл из стаи и стал жить среди людей. Год в одном месте на стройке, полгода в другом пожарным, потом опять год в крупном городе... И так по кругу. Пока не учуял её в роддоме. Мне тогда было девяносто девять. Это очень поздно. Очень. Для оборотня это почти приговор.

А сейчас мне за сто тридцать. И подавно. Может, волк просто обезумел? Сошёл с ума от старости? Но что его разбудило? Он же несколько лет спал беспробудным, коматозным сном.

———

Так продолжалось несколько недель.

Он таскался за ней. В лес, к речке, охранял её сон по ночам, лёжа в кустах. Она не подпускала его близко, но уже не шарахалась. Дала ему кличку — Серый, а ласково звала «Сереньким». Я каждый раз вздрагивал от этого слова, но волк довольно вилял хвостом.

Она уже отмыла всю избу. Навела порядок перед домом. В зарослях травы обнаружились цветочные клумбы и грядки с травами. Не сказать что идеально, но она сама больше и не сможет.

Ездила в посёлок раз в неделю. Покупала продукты. На днях ей привезли дрова. Она готовилась к зимовке.

«Значит, до холодов доживёт», — с облегчением констатировал я.

Я с ней почти не пересекался. Пару раз ещё приносила землянику и просила молоток. Всё. В остальном — всё сама.

Укол за эти две недели она ставила себе всего один раз. Опять ночью. Волк так же скулил, рвался к ней, царапал дверь. Она не пустила, даже окно закрыла. А потом он полночи выл в лесу. Тоскливо, надрывно, срывая голос. Я его таким ни разу не видел. Это была не просто тоска зверя. Это была агония.

Но в один день всё поменялось. Волк опять пошёл с соседкой на речку.

Она брела по мелководью, мочила ноги, напевала под нос какую-то грустную мелодию. Потом села на берегу, сплела венок из полевых цветов, что цвели рядом, и надела его на голову. Посмотрела на своё отражение в воде.

— Хм... даже цветы уже не спасают... — сказала она тихо, с такой щемящей грустью, что у меня сжалось сердце. Она поправила выбившуюся прядь, и я заметил, насколько она похудела. Кости проступали сквозь тонкую ткань платья.

Волк лежал в нескольких метрах, наблюдая.

Она повернула голову, посмотрела на него, а потом медленно подошла и села рядом на траву.

— Можно, я тебя поглажу, Серенький? — спросила она тихо, протягивая руку. — Ты же меня не укусишь?

Волк замер. А потом, к моему изумлению, повернулся и подполз к ней на брюхе. Как огромная, покорная собака. Подставил тяжёлую, заросшую шерстью голову.

Она погладила. По голове, за ухом, потом провела ладонью по мощной шее.

Волк от удовольствия даже глаза прикрыл. Из его груди вырвался низкий, утробный звук, похожий на мурлыканье гигантского кота.

— Ты не страшный, — шептала она, перебирая густую шерсть. — Ты хороший. Жалко будет тебя оставлять...

Волк подался вперёд и осторожно, чтобы не напугать, уложил ей голову на колени.

Она не боялась. Запаха страха не было. Был только запах полевых цветов, речной воды и её слабый, болезненный аромат.

Когда пришло время возвращаться, солнце уже клонилось к закату. Она убрала руки и сказала:

— Ну что, пойдём домой?

Волк поднял голову, чтобы встать, и случайно коснулся носом её кулона.

Его как обожгло.

Он резко отдернул морду, фыркнул. Потом начал принюхиваться. Тыкаться влажным носом в чёрный камень.

Этот кулон был на ней всегда. Небольшой, гладкий чёрный камень на обычной чёрной верёвочке. Она его никогда не снимала.

— Мм, Серенький, ты чего? — она улыбнулась, беря камень в ладонь. — Камешек нравится?

Она поднесла его к его морде.

— Это от мамы. Она умерла, давно. Тоже опухоль... — её голос дрогнул. — Просила не снимать. Никогда. У неё такой же был. С ним и похоронили. Сказала, он меня сбережёт.

Но моему волку было плевать, о чём просила её мать.

Внутри него что-то щёлкнуло. Он просто раскрыл пасть и со всего маху клацнул зубами.

Камень раскрошился.

И в ту же секунду Волка отбросило назад.

Во рту горечь, язык пёк огнём, словно он наглотался раскалённых углей. Он начал яростно фыркать, выплюнул осколки на траву, облизал морду, потёр лапой пасть.

А меня накрыло волной.

Запах.

Лес после дождя и спелая земляника.

Её запах. Запах той девочки из роддома. Моей Истинной.

Барьер рухнул. Тридцать лет пустоты заполнились за одну секунду. Связь ударила с невероятной силой. Моя. Моя. Моя.

Она была в шоке. Вскочила на ноги, отшатнулась.

— Серенький, что ты наделал?! — она схватилась за шею. На ней теперь болталась просто верёвочка.

На земле, в траве, валялись чёрные крошки камня. И между ними я увидел маленький, пожелтевший от времени осколок.

Кость.

Внутри этого камешка была кость?

Волк тоже увидел. Он понюхал. Пахло оборотнем. Другим волком. Чужаком. Это какое-то колдовство? Маскировка? Проклятие?

Она опустилась на колени, хотела собрать кусочки.

Волк зарычал. Низко, предупреждающе. Не пустил её.

— Серенький, ты чего?! — она посмотрела на него с испугом.

Он схватил осколки пастью, игнорируя боль, и потащил их к реке. Зашёл в воду по брюхо и выплюнул.

Кусочки обожгли язык и нёбо. Из пасти начала течь тёмная кровь. Он жадно мыл морду в воде, фыркал, тряс головой.