Господи, кто эту придурашную в глушь выпустил? Явно городская. Попёрлась в лес в лёгком сарафане с открытыми плечами. Комары же её сожрут живьём. Ещё клеща может схватить, и даже не одного. Идиотка какая-то... ей-богу, сто тридцать лет живу, а таких глупых людей ещё не видел.

Но комары её не жрали. Походу, от неё так сильно пахло какими-то лекарствами, что это отпугивало даже насекомых.

Мы ждали. Проводили её до дома на расстоянии, чтобы не заметила. Она ушла в дом, а потом вышла с двумя пол-литровыми банками земляники и направилась к старикам-соседям. Всё-таки не лопнет. Не всё себе. Молодец. Старикам уже тяжело нагибаться.

Потом вышла ещё с одной банкой. И пошла к моей калитке.

Чёрт.

Запрыгивать в окно стало уже привычным. Кажется, нужно там расчистить пространство, вчера я об косяк плечом долбанулся, теперь синяк во всю грудь. Опять схватил вещи, натянул наспех. Вышел на крыльцо.

— Егор, здравствуйте! — она не улыбалась, не заигрывала, просто была любезна.

— Я вот в лес ходила... Мне бабушка Вера сказала, что сейчас земляника пошла. Возьмите, я всех угостила.

Протянула банку.

— Спасибо, — я взял банку, наши пальцы случайно соприкоснулись. Её кожа была ледяной.

— А вы... вы так ходили? — решил я её вразумить, кивая на её наряд.

— Эм, да, а что? — она хлопнула ресницами. Глаза были светлые, почти прозрачные, а ресницы чёрные, длинные.

— Ну там насекомые, клещи могут быть. Лучше в закрытой одежде. Штаны, носки, рубашка. Штаны желательно в носки заправить...

— Ой, ой-ой, — начала осматривать себя, хватаясь за руки. — Вот же дура... Клещ — это же плохо... Энцефалит...

Ну хоть осознала, что неправа.

— Идите домой, раздевайтесь и перед зеркалом полностью осмотрите себя. Паховые складки и под грудью хорошо проверяйте.

— Ага, — она развернулась, но тут же затормозила, повернулась опять. — Егор, а вы про собаку не спрашивали?

— Спрашивал, — соврал я, даже не моргнув. — Ни у кого такой не терялось.

— Мм, жаль. Хорошая собачка. Даже охотится... Он мне зайца принёс. Но я мясо не ем. Может, надо было кому-то отдать... Вам не надо? Если он опять принесёт? А то я выкинула... Ну как... в лес отнесла. А это вроде как мясо. Полезное, белок.

Я сглотнул, представляя, как мой Волк, гордость лесов, таскает зайцев для больной девушки, которая называет его «собачкой» и выбрасывает его добычу.

— Спасибо, мне не надо. И соседям лучше не говорите, не пугайте. А то у них куры, начнут переживать, что и кур потаскает эта собачка...

— Мгм, хорошо. Поняла.

Она ушла. Я стоял на крыльце с банкой земляники. Сколько она её собирала? Пару часов, не меньше. Спина, наверное, отваливается.

Вечером всё повторилось. Но я договорился с волчарой: сначала я ем и иду в душ, потом твоя очередь. Он согласился, но зарычал.

Опять сторожил. Опять уходил на охоту. Нёс ей фазана.

«Придурок, она не ест мясо!» — пытался я донести до него мысль, толкая в его сознание образ её тарелки с овсянкой.

Но он не слушал. Упёртый. Даже упоротый. Сидел под её окном, сторожил. Собачка...

А потом произошло страшное.

Где-то за полночь. Волк дремал, свернувшись в траве. Внезапно его уши дёрнулись. Звук. Тихий, сдавленный стон.

Волк вскочил. Занервничал. Сначала ходил под окном, царапая когтями землю. Потом встал на задние лапы, опираясь передними о подоконник, и заглянул внутрь.

Она была на полу. Лежала в позе эмбриона, свернувшись клубком, и тихо, надрывно стонала. От неё шла волна такого запаха... Это не просто болезнь. Это запах распада, горький, металлический, смешанный с резкой химией сильных обезболивающих. От этого запаха у Волка началась паника.

Он заскулил, спрыгнул, побежал к входной двери, скрёбся когтями по дереву, оставляя глубокие борозды. Требовал, чтобы его впустили.

«Ты её напугаешь, дурак, прекращай», — пытался я его успокоить. Я давил на него всем своим авторитетом, всей своей волей, удерживая зверя. — Нельзя. Она боится. Если ты сейчас ворвёшься, у неё будет инфаркт.

Волк зарычал в ответ, огрызнулся, но подчинился. Опустился на лапы и прижался плотнее к двери, слушая каждый её вдох.

Она затихла примерно через пятнадцать минут. Я слышал, как она, шатаясь, встала, налила воды, жадно пила. Потом легла на кровать.

Она жила на обезболивающих. Сильных. Видимо, совсем всё плохо... Жалко. Молодая ещё совсем. Тридцать лет, может, чуть больше. А Волк выл внутри меня так, что хотелось тоже выть в голос. Он чувствовал её угасание. Он чувствовал что-то ещё. Но я не понимал что.

Домой я вернулся только под утро, когда небо начало сереть. Вырубило моментально.

Катя

Второй день я посвятила кухне. Оттирать вековую копоть с плиты было тем ещё квестом, но к обеду она начала блестеть. Вымыла шкафы изнутри, протёрла каждый сантиметр столешницы. Пальцы ныли от горячей мыльной воды, но это была хорошая, «живая» боль. В отличие от той, что жила глубоко внутри, тихая и методичная.

Как раз когда я мыла последнюю чашку, скрипнула калитка. На крыльцо, опираясь на резную палку, поднялась моя соседка. Бабушка Вера — маленькая, сморщенная, как сушёное яблочко, но с невероятно ясными, живыми глазами. От неё пахло сушёными травами и каким-то неуловимым запахом старости.

— Здравствуй, хозяюшка, — прошамкала она, принимая от меня стул. — Решила с новосельем поздравить. Да что там поздравлять... просто чай попить, поболтать.

Она принесла в подарок тканевый мешочек со сбором разнотравья, сказала добавлять в чай. Не только вкусно, но и полезно.

Мы выпили по чашке некрепкого чая с мёдом. Бабушка оказалась кладезем информации. Она подробно, с рисунками на столе пальцем, объяснила, как пройти к речке, чтобы не сбиться. А потом махнула рукой в сторону леса:

— Подснежники у нас тут в марте стеной стоят. А в мае ландыши... Ох, ландыши. А сейчас, милая, земляника должна пойти. Сладкая, как мёд. Я бы сама сходила, да ноги не те.

Я расспросила, где именно искать, и, проводив бабушку, решила проверить. Мне нужно было чем-то занять руки.

В лесу было не жарко, пахло прелой хвоей и влажным мхом. Я шла медленно, прислушиваясь к каждому вдоху — не сбилось ли дыхание. Но уже через пять минут нашла первую полянку. Земляника росла густо, мелкая, но невероятно сладкая. Сок тёк по пальцам, липкий, ароматный. Я собирала механически, срывая ягоду за ягодой. Обобрала всю спелую ягоду. Потом вышла на вторую полянку, потом ещё.

Так прошло, наверное, несколько часов, пока не почувствовала на затылке чей-то взгляд. Тяжёлый, пристальный.

Я обернулась, осмотрелась. Лес молчал. Только где-то высоко шумели верхушки сосен. Никого. Но ощущение, что за мной наблюдают, не проходило. Волоски на руках предательски поднялись. Посидев ещё минут десять и собрав полную корзинку, я встала и быстро пошла домой, то и дело оглядываясь.

Дома я разнесла ягоду соседям. Бабушке Вере и деду Михалычу они были в радость.

Потом пошла к соседу. Когда Егор вышел, он выглядел так, словно бежал марафон. Грудь ходила ходуном, на лбу выступили капли пота, а футболка была надета шиворот-навыворот.

Он, как разумный человек, упомянул о клещах.

Я не стала переспрашивать. Сказала «спасибо» и почти побежала в дом. Только энцефалита мне для полного счастья не хватало. Осталось-то немного.

Дома разделась до белья, встала перед зеркалом и методично ощупывала себя. Подмышки, пах, волосистая часть головы, за ушами. Кожа была бледной, почти синюшной в местах синяков от капельниц, но чистой. Сердце колотилось где-то в горле, а по вискам струился холодный пот. Слава богу. Никого. Выдохнула, оделась и только тут заметила, что руки дрожат.

Вечером я устроилась на крыльце. Заварила чай, высыпала в пиалу оставшуюся землянику и провожала закат. Небо горело фиолетовым и золотым. Я ела сладкую, тёплую от солнца ягоду и думала, что, пожалуй, это и есть тот самый «кайф», о котором пишут в книгах.