Сумерки сгустились. Между стволами старых сосен стояла тень.

Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Холодный липкий страх обдал меня с ног до головы. «Собака», — пронеслось в голове. Большая. Или волк.

Я не могла пошевелиться. Не могла закричать. Я просто смотрела, как тень делает один шаг вперёд, выходя на край света, падающего из окна.

Я закрыла рот от ужаса. И тут же тень рванулась обратно, в чащу, бесшумно и быстро.

Я выдохнула, дрожащими руками натягивая плед на плечи. Может, показалось? От слабости. От таблеток.

Я быстро встала, зашла в дом и задвинула тяжёлый деревянный засов. Потом проверила окна. Заперла всё.

Ночь я провела в полудрёме, вскидываясь от каждого шороха. А когда сон наконец сморил меня, начались они. Мои ночные кошмары. Те, что мучили меня с самого детства.

Я бежала. Бежала по тёмному, сырому лесу, цеплялась за ветки, ноги путались в корнях. А за мной гнался он. Огромный, серый, с тяжёлым, ритмичным топотом лап. Я слышала его дыхание, чувствовала жар, идущий от его тела. Он был быстрее. Он был сильнее.

Вот-вот догонит. Вот-вот схватит. Вот-вот разорвёт.

Я споткнулась, упала на влажный мох, перевернулась на спину и посмотрела вверх.

Надо мной нависла чёрная тень. Огромная голова с горящими янтарными глазами.

Я зажмурилась, ожидая боли. Ожидая, что он вцепится мне в горло.

Но боли не было.

Тяжёлая, горячая голова опустилась мне на грудь. Я почувствовала влажный нос, прикоснувшийся к шее. И вдруг, посреди этого дикого, страшного сна, меня накрыло понимание. Он не хотел меня убить. Но зачем он за мной гнался? Гнался все эти годы.

Я проснулась резко, словно вынырнула из холодной воды.

Сердце колотилось так, что болели рёбра. Ладони были мокрыми от пота. В комнате было темно, только лунный свет пробивался сквозь мутное стекло, рисуя на полу косые полосы.

Я села, тяжело дыша, и провела дрожащей рукой по лицу. Сон. Просто сон.

Но потом я зачем-то посмотрела в окно.

На краю леса, там, где тени сливались в одно целое, стоял он.

Я видела только силуэт и две маленькие точки — янтарные, светящиеся в темноте, как два уголька. Он смотрел прямо на меня.

Страх вернулся, но я не отвела взгляд. Он не двинулся с места. Мы смотрели друг на друга несколько минут.

А потом он медленно опустил голову. И растворился в ночи.

Я медленно легла обратно, натянула одеяние до самого подбородка и закрыла глаза. Стук сердца постепенно успокаивался.

И, к своему удивлению, уснула. Без снов.

Егор

Волк спал.

Он спал уже так долго, что я порой забывал, каково это — чувствовать его присутствие под кожей. Обычно волк жил во мне, пульсировал в такт сердцу, требовал бега, охоты, простора. Теперь же он свернулся клубком где-то в районе солнечного сплетения и не подавал признаков жизни. Тяжёлый, коматозный сон. Единственный способ, которым звериный разум мог пережить боль потери.

Когда уже потерял всякую надежду.

Я рубил дрова. Топор со свистом рассекал воздух и с глухим, сочным стуком вонзался в чурбак, раскалывая его пополам. Раз. Два. Три. Мышцы горели приятной, привычной усталостью, заглушая мысли. Газа в нашей глуши нет и не предвидится, поэтому топить печь приходится только углём или дровами. Углём — когда лень. Дровами — когда хочется, чтобы в доме пахло летом, даже если за окном ноябрь.

Я вытер лоб тыльной стороной ладони и посмотрел через забор.

По соседнему двору, спотыкаясь на кочках, шла девушка. Она тащила тяжёлую спортивную сумку, и это зрелище разрывало мне сердце. Девушка выглядела ужасающе. Бледная, почти прозрачная кожа, тёмные провалы вместо глаз, тонкие запястья, которые, казалось, можно было сломать одним движением. Она остановилась, перевела дух, прижала руку к боку и поморщилась так, что я невольно сжал челюсти.

Я нахмурился. Человек во мне чувствовал лишь обычное, человеческое сочувствие. Новая соседка болеет. Тяжело ей. Надо бы помочь, раз сама не может.

Я же не совсем одичал за это время.

Я хорошо помнил день, который разделил мою жизнь на «до» и «после». Мне тогда по документам было тридцать пять (хотя по факту я пережил три войны и одну революцию, но бумагам виднее). Я работал в пожарке. Привёз напарника в больницу с ожогами, сдал врачам и пошёл на выход.

И почувствовал.

Не знаю, как это описать словами. Мир просто перевернулся. Воздух вдруг стал густым, как горячий сироп. Запах. Он ударил в нос, заставил волка внутри взвыть и встать на дыбы, а человеческий разум отшибло напрочь. Пахло лесом после дождя, спелой земляникой и чем-то невообразимо родным, сладким и тёплым.

Истинная.

Я шёл на запах как зомби. И пришёл в родильное отделение. Меня, грязного, пахнущего гарью, как ни странно, пропустили. Видимо, решили, что я чей-то измученный отец.

Я прижался лбом к холодному стеклу. В третьем пластиковом корытце под лампами лежал крошечный комочек. Девочка. Она спала, сжав кулачки. Совсем маленькая, не как все остальные. Недоношенная.

Связь щёлкнула, как туго натянутая струна, впиваясь в самое сердце. Моя. Это слово пульсировало в висках, требуя подчинения. Мне хотелось выбить стекло, забрать её, завернуть в свою куртку и унести в лес, спрятать от всего мира. Но я был человеком в пропитанной дымом форме, а она — чужим и недоношенным ребёнком, которому нужна врачебная помощь.

Я не мог остаться. Мне нужно было время. Нужно было всё обдумать. Девочка-оборотень в обычном роддоме? Значит, либо оба родителя наши, либо отец очень сильный. Я вернулся следующим вечером. Хотел хотя бы познакомиться с её матерью.

Но в третьем корытце лежал другой младенец. Пухлый мальчик.

Паника, холодная и липкая, обдала меня с ног до головы. Я рванул к постам. Схватил за руку первую попавшуюся медсестру.

— Где она? — хрипел я, чувствуя, как волк рвётся наружу, ломая кости. — Девочка! Из третьего корытца! Где ребёнок?!

Медсестра посмотрела на меня с холодной брезгливостью. От неё пахло дешёвым кофе, хлоркой и усталостью.

— Успокойтесь, молодой человек. Та девочка умерла ночью. Недоношенная была. Не выжила.

— ВРЁТЕ! — прорычал я, и женщина в ужасе отшатнулась, уронив бумаги.

Я закрыл глаза, вдыхая воздух больницы. Я искал её запах. И я нашёл его. Слабый, угасающий, но он был. Он витал под потолком, на одежде врачей. А вот запаха смерти — того самого, гнилостного шлейфа, который мы, оборотни, чувствуем за версту — в отделении не было. Дети не умирали тут, несколько дней точно.

Я сошёл с ума. Я пробрался в кабинет врача, перевернул все журналы выписок. Объездил все адреса рожениц, обнюхал каждый дом, подъезд, даже мусорные баки.

Ничего. Словно она растворилась в воздухе. Кто-то забрал её. Кто-то скрыл её. А медсестра... медсестра просто солгала. От неё пахло липким, кислым страхом, когда я припер её к стене вопросами.

Её просто украли у меня.

———

Потом были годы.

Я продал всё. Сел в свой «УАЗ» и поехал. Я скитался по России, как призрак. Москва, Питер, Урал, Сибирь, южные степи. Я останавливался в каждом городе, в каждом посёлке. Я ходил по детским больницам, садам, школам.

Волк внутри меня выл и требовал. Иногда я просыпался на полу собственной съёмной квартиры с разодранной в кровь грудью и горлом. Зверь требовал искать. Зверь умирал от тоски.

Так прошло десять лет. Потом двадцать.

Надежда — эта жестокая сука — медленно вытекала из меня, оставляя лишь ржавую, ноющую боль. Я не старел физически, но чувствовал себя глубоким стариком.

А пять лет назад я просто устал.

Силы кончились. Волк внутри, измученный бесконечной погоней за призраком, в один день просто лёг. Закрыл глаза и провалился в сон. Я почувствовал это как физическую смерть. Грудь стала ватной, мир потерял краски.

Я вернулся в тот самый город. Обошёл каждый его уголок. Ничего. Купил участок в ближайшем заброшенном посёлке, у самой кромки леса, подальше от людей. Поставил небольшой дом из сруба, на одного. Я решил, что просто доживу здесь свой век. Тихо. Безнадёжно.