— Егор, — сказала она вдруг, не прекращая чесать. — Я не знаю, как так получилось утром... Я бы хотела, чтобы такое не повторялось. Это неправильно.

Было больно. Эти слова делали больно. Физически, как удар в грудь. И я не мог ей этого обещать. Я буду рядом. Хочет она этого или нет. Я ждал её всю жизнь, и теперь, когда она здесь, живая, тёплая, дышащая — я не отступлю. Даже если она меня не чувствует. Даже если её волчица на меня рычит.

Она отложила расчёску рядом со ступеньками. Начала заниматься своими делами — поливала цветы, перебирала что-то на веранде. Волк ходил хвостом, но старался не мешать.

День прошёл быстро. Вечером она перекусила фруктами, потом села рядом с волком, посмотрела в глаза.

— Егор, покорми её, пожалуйста. Я не понимаю, что ей лучше дать из мяса. Ей вчера понравилось сырое.

Ушла в дом и выпустила волчицу.

А волк тут же выпустил меня.

Это начало бесить. Должно быть наоборот. Я должен быть с Катей, а он — с Луной. Но нет, у них свои планы.

Оделся. Покормил волчицу свежим мясом. Повёл гулять в лес.

Она шла рядом. Бодрая, довольная, хвост поднят, иногда предательски виляла. Но притронуться к себе не давала. Каждый раз, когда я тянул руку, она просто отстранялась, ускоряла шаг.

Дома сел на ступени, потёр лицо руками.

Всё неправильно. Всё. Я сто тридцать лет прожил, пережил войны, революции, эпидемии, а тут не мог договориться с собственным волком и с белой волчицей, которая считала меня своей обслугой.

Заметил расчёску. Взял в руки. Она пахла Катей и волком.

— Луна, иди ко мне, — сказал, показывая расчёску. — Почешу тебя. Тебе понравится.

Она посмотрела на меня, как на идиота. Серьёзно. Если бы волки могли закатывать глаза, она бы закатила.

— Луна, ты же девочка, — продолжал я ласково, стараясь, чтобы голос звучал мягко, обволакивающе. — А вся в репьях и иголках. Шубку нужно держать в чистоте. Иди, я помогу тебе.

Она подошла не спеша. Понюхала расчёску. Чихнула. Отфыркнулась. Учуяла запах волка. Но никак не прореагировала на него — ни страха, ни интереса.

Села.

Я медленно потянул руку. Провёл расчёской по боку. Она наблюдала за мной, не отводя голубых глаз. Я продолжал. Медленно, аккуратно. Выбирал иголки, мелкие веточки, распутывал колтуны. Шерсть действительно стала лучше. Там, где были проплешины, — теперь новая поросль. Короткая, светлая, но густая. Росла.

— Хорошая девочка, — говорил тихо, перебирая пряди. — Умница. Красавица. Смотри, и шубка уже обновляется.

Чесал одной рукой, второй аккуратно гладил по загривку. Она расслабилась. Прикрыла глаза. Из груди вырвался тихий, вибрирующий звук.

Кайфушница мелкая. Нравилось, когда чесали и нахваливали. В этом она точно не отличалась от моего Волка. Оба готовы продать душу за чесание.

После попросила есть и завалилась спать на одеяло.

— Луна, — сказал ей напоследок, убирая расчёску. — Не забывай про Катю. Твой вечер и ночь. Её — день. Договорились?

Она фыркнула, но без агрессии. Скорее как «ладно, уговорил».

Я поднялся, потянулся, пошёл к калитке, но остановился.

— Катюша, — сказал в темноту, зная, что где-то глубоко внутри белого зверя она меня слышала. — А тебе нужно питаться нормально. Я принесу тебе еды в холодильник. Пожалуйста, ешь. И нужно съездить к врачу. Луна выглядит гораздо лучше. Нужно проверить твоё состояние. Я надеюсь... я уверен... должна быть положительная динамика.

Катя

Волк от меня не отходил.

Теперь, когда пазл сложился, я понимала, почему. Он видел во мне свою пару. Эту единственную, какую-то волшебную, истинную. Его взгляд — тяжёлый, немигающий, желто-янтарный — следовал за мной везде. В нём не было той дикой, хищной жестокости, которой я боялась в детстве. В нём было только бесконечное, почти собачье обожание и какая-то первобытная, упрямая преданность.

Вечером я, вздохнув, уступила место Луне.

Серый моментально выталкивал Егора. Он панически не хотел пересекаться с волчицей. Я, сидя «внутри», наблюдала, как Егор старался. Гулял с ней. Приносил ей сырого кролика, говорил с ней тихим, ласковым голосом. Но Луна только фыркала и отворачивала морду.

Когда он предлагал ей мясо, я невольно вздрагивала. Но волчице нравилось. Она ела жадно, хрустя косточками. И самое странное — меня тоже не тошнило. Мой человеческий желудок, который месяцами отказывался принимать животную пищу, теперь спокойно переваривал то, что диктовал зверь.

Поев, она гуляла, а потом заваливалась спать на моё одеяло. Неплохо устроилась.

———

Утром я проснулась на полу. Но мне не было ни холодно, ни жёстко. Мне было тепло. Очень тепло и комфортно.

Я лениво потянулась, чувствуя, как ныли мышцы, перевернулась на другой бок. И встретилась взглядом с тёмными, человеческими глазами Егора.

Я лежала в обнимку с ним.

Моя голова лежала на его плече. Моя нога была перекинута через его бедро. И я была голая.

Эта мысль подкосила меня. Сердце сделало кульбит, щёки вспыхнули. Я попыталась отстраниться, но вместо Егора на меня уже смотрел волк. Он склонил голову набок и смотрел с немым вопросом.

Стало неловко. Очень. Я хотела провалиться сквозь землю.

Волк чувствовал моё смущение и, к моему удивлению, после завтрака решил разрядить обстановку. Он вскочил, порылся в углу и принёс в пасти мою пластиковую расчёску. Бросил мне на колени и сел, подставив бок.

Я выдохнула и начала его чесать. Ему нравилось. Он закрывал глаза и издавал то самое утробное урчание.

———

А вечером уже Егор чесал Луну.

Ей тоже нравилось. Особенно когда он начинал хвалить её. «Умница», «Красавица». Волчица таяла. Она позволяла ему гладить себя за ухом, и я чувствовала сквозь её сознание её удовлетворение.

Когда она засыпала, Егор уходил к себе по делам, но на пороге останавливался и бросал:

— Катюш, тебе нужно съездить к врачу.

Я долго не могла заснуть после его слов.

Я понимала, что нужно это сделать. Но было страшно. До ужаса страшно. Страшно, что надежда, которая предательски поселилась глубоко в душе, не подтвердится. Что если улучшений нет? Может, прошло слишком мало времени? Волчья регенерация не работает так быстро?

Но утром, собравшись с духом, я позвонила своему лечащему врачу, Светлане Петровне.

Она, услышав мой голос, вздохнула, но согласилась принять меня сегодня вечером. В пять.

Серый весь день нервничал. Он ходил кругами, скулил, постоянно заглядывал в глаза.

Когда я собиралась ехать, он, недолго думая, попытался запрыгнуть в мою старую «Калину».

— Нет, — сказала я твёрдо, закрывая дверь. — Волк в городе — это не лучшая идея. Ты остаёшься дома.

Он скулил, просился, путался под ногами, мешая сесть за руль. Его огромная морда выглядела настолько жалостливо, что мне хотелось его обнять. Но я держалась.

— Нет, я сказала. Я поеду сама.

Он замер. Потом медленно попятился назад, опустил голову и сел у калитки, провожая меня взглядом.

———

Всю дорогу я нервничала, так что руки предательски дрожали на руле.

Как только свернула с трассы в сторону города, меня накрыло. Воздух здесь был затхлым. Я чувствовала каждую каплю выхлопных газов, пыль, запах разогретого асфальта и какой-то едкий, химический смрад. Как тут можно жить? Я не понимала. Раньше, видимо, просто не замечала. Теперь мой нос работал как анализатор.

В городе были пробки. Я стояла в них, сжимая руль. Приехала к больнице. Вся парковка была забита. Искала место, кружила по кругу, долго. Очень долго. В итоге опоздала.

Припарковалась кое-как, выскочила из машины и почти бежала к корпусу. Залетела в кабинет, хватая ртом воздух.

— Здравствуйте, Светлана Петровна, извините, пробки и парковка вся забита... — выдохнула я, опираясь рукой о косяк.

Сделала глубокий вдох. И тут меня накрыл новый запах. Больница. Хлорка, дешёвый обезжириватель, старый линолеум и... затхлый ужасный смрад. Мне физически не нравился этот запах. Хотелось открыть окно.