Да неужели? Нагулялся?

Я демонстративно не отвлекалась от своих дел. Стояла возле дерева с большим тазом. Обрывала черешню. Хотела сделать варенье без косточек. Пальцы уже были липкие от сладкого тёмно-красного сока.

Не успел двигатель заглохнуть, как из кустов вылетел Серый. Он буквально налетел на меня, ткнулся мокрой мордой мне в живот, пытался облизывать руки, испачканные в вишне, заглядывал в глаза. Смотрел так преданно, так виновато, что сердце предательски ёкало. А сам, спрашивается, где был с вечера до самого обеда? От него пахло выхлопными газами, машинным маслом, дорогой и… усталостью.

— Нагулялся? — спросила я. Больше не его, а Егора. Я же понимала, что Волк был всё это время внутри.

Волк замер. Потом медленно, очень медленно упал на брюхо. Поджал хвост, прижал уши к черепу и начал жалобно скулить. Когда я ругала его, он всегда так делал. Резко превращался в огромную побитую дворнягу.

— Чего скулишь, провинился? — я скрестила руки на груди.

Хотелось сказать другое. Хотелось крикнуть: «Где ты был?! С кем?! Почему ты меня бросил?!» Но я молчала. Сжимала челюсти так, что слышала скрежет зубов. Гордость не позволяла. Развернулась и ушла в дом. Серому строго запретила ходить за мной. Он так и остался сидеть в траве, опустив голову.

Я мыла черешню. Перебирала ещё раз. Взяла деревянную палочку (сама сделала) и методично, зло ковыряла каждую ягодку, выдавливая косточки. Пальцы пачкались в липком тёмно-красном соку. Засыпала сахаром. На дворе стояла тишина. Ничего не происходило. Только птички пели.

Вышла на крыльцо, осмотрелась. Не видела его, но чувствовала. Чувствовала, что сидит на том же месте, недалеко от черешни. Не сдвинулся ни на шаг.

Это забастовка, что ли?

Ушла обратно. Хлопнула дверью сильнее, чем хотела. Звук эхом разнёсся по двору.

Вышла через час. Та же картина. Сидит. И так до самого вечера.

А потом я услышала, что он наконец уходит к себе. Гремят кастрюли. М-м. Голод не тётка. Кушать хочется. Недолго длилась его забастовка…

А потом он позвонил Матвею.

Мой слух теперь — штука опасная. Я слышала не только слова, но и интонации. И слышала, как он ходит по комнате, как тяжело дышит. И вдруг, словно пазл, все кусочки сложились.

Запах. Я вспомнила запах, который шёл от него, когда он подбежал ко мне. Не женские духи. А запах остывшего моторного масла, горелой резины, холодной ночной пыли и бензина.

И я поняла, что я точно дура. Истеричка.

Он поехал за мной из-за этой дебильной односторонней связи. Женщин в больнице рассматривал не потому, что искал приключений, а потому что искал кулоны! Искал таких же, как я, проклятых. Домой не приехал, потому что машина сломалась на трассе. А я… а я напридумывала себе бог знает что. Сидела, как дурочка, ревновала к медсестричкам.

Матвей мою реакцию расценил верно. А Егор, судя по его виноватому бормотанию в трубку, вообще ничего не понял.

Слышала, как он выходит из дома. Стыдно. Так стыдно. Не хотела признавать, что я истеричка и параноичка, что накрутила себя. Поэтому выпустила волчицу.

Смена происходила мягко. Луна выходила вперёд, потягивалась. Я чувствовала её настроение. Она соскучилась по нему. Ей нравилось, что он о ней заботится, что он пахнет лесом и безопасностью.

Она пошла его встречать. Сама увела его в лес. Сама доверчиво положила тяжёлую белую морду ему на колени.

Я внутри слышала, как он шепчет. Благодарил её. За меня. За мою жизнь. И просил прощения у меня. Хотя извиняться стоило мне.

Дома Луна, наевшись и нагулявшись, ушла спать на своё одеяло. А он… он лёг спать на моём крыльце. Прямо в кресле. Я слышала, как он устроился. Потому что я запретила ему ходить за мной и заходить на мою территорию. Он не переступил порог. Дурень. Так его назвал Матвей. Точно дурень.

Он засыпал быстро. Видимо, ночка у него действительно выдалась не из приятных. Остаться в поломанной машине на обочине трассы — то ещё удовольствие.

Когда я поняла, что он точно уснул, попросила Луну выпустить меня ненадолго. Она согласилась, сонно и неохотно, но понимала, что я хочу позаботиться о нём.

Вышла на цыпочках. Он спал, нахмурившись даже во сне, в одной футболке. Ночной воздух был холодным. Сняла с перил тонкий флисовый плед и аккуратно накрыла его. Он вздрогнул, но не проснулся, только глубже вдохнул запах, идущий от пледа.

Вернула контроль Луне. Она заснула на полу, свернувшись калачиком.

———

Утром я проснулась от звуков на крыльце. Слышала, как он просыпается, как шуршит плед, как тихо бормочет себе под нос. Потом шаги удалялись. Он уходил к себе.

Луна решила, что она ещё поспит. Поэтому просто бесцеремонно выпихнула меня на свет божий, а сама продолжала дремать внутри. Хитрая. Иногда мне казалось, что она не волчица, а лиса.

Я готовила свой стандартный завтрак — овсянку с орехами и мёдом, кофе. Вышла на крыльцо.

Серый уже лежал под кустом сирени. Услышав мои шаги, встал. И смотрел на меня выжидающе. Хвост был опущен, уши чуть прижаты, взгляд грустный и виноватый.

— Ну чего стоишь? — вздохнула я. — Иди на своё место.

Показала рукой на пространство рядом со мной. Ему повторять не надо. Поднялся по ступеням, тяжело опустился рядом, положил голову мне на колени. Заглянул в глаза.

— Каши хочешь?

Фыркнул. Звук получился презрительный.

— А чего тогда в первый раз давился? Тебе же точно не понравилось.

— Уум, — буркнул он себе что-то под нос, вибрируя своими волчьими губами.

— Эх, Серенький, умел бы ты говорить, и не было бы печали… А так — как игра в крокодила.

Он закрыл глаза, наслаждаясь тем, что я запускаю пальцы в его густую шерсть на загривке.

— Я знаю, что ты меня понимаешь, — сказала я тихо, глядя на верхушки сосен. — Но я-то тебя нет… Неправильно как-то всё. Может, ты всё-таки выпустишь Егора? А сам поможешь адаптироваться Луне?

Он фыркнул и тряхнул мордой, сбрасывая мою руку. Не хотел.

— Её нужно учить жить в лесу. Охотиться, — я посмотрела прямо в его жёлтые глаза. — Егор не сможет этому научить. Он с ней гулять ходит. Как с собакой. Единственное отличие — она не на поводке. Тебе бы понравилось, если бы тебя на поводке водили в лес?

Он смотрел на меня немигающим взглядом.

— Я не хочу, чтобы моя волчица была такой домашней. Вот деньги у меня закончатся, она хоть охотиться будет, кормить меня.

Он повернул голову набок, посмотрел вопросительно.

— Тебе не понять… Это нам, людям, они нужны. Одежду покупать, другие продукты, дрова те же, машину заправлять… или ремонтировать, — я усмехнулась. — Я же не рассчитывала долго жить… А тут вот как случилось. А в город не хочу. Не могу там Луну запереть в четырёх стенах. Поэтому давай, акклиматизируй её как-то. Мне кормилица нужна.

Серый просто встал. Посмотрел на меня секунду, развернулся и убежал в сторону леса.

Класс. Вот и поговорили.

Но через минут двадцать он вернулся. В пасти была огромная тушка зайца. Он положил её прямо к моим ногам, на крыльцо, и смотрел преданно. Хвостом даже слегка вилял.

Логика железная. Женщина говорит про еду — он приносит еду.

— Не ты, Серый… — я положила ладонь себе на грудь, туда, где чувствовала Луну. — Она. Она должна охотиться. Ни Егор, ни тем более я не сможем её научить. Только ты.

Опять фыркнул. Отвернулся.

— Не хочешь, значит? — прищурилась я.

Тряхнул мордой.

— Как знаешь… — я вздохнула и сделала вид, что собираюсь встать. — Позвоню сегодня Матвею. Мне нужно с ним поговорить. Попрошусь к нему в стаю ненадолго, глядишь, там кто-нибудь из волков найдётся, кто её всему научит.

Серый вскочил на все четыре лапы. Шерсть на загривке встала дыбом. Он рычал, скалился, фыркал — всё сразу.

У-у-у, как ему не нравилась эта идея. Там волки. Судя по всему, много. А она, как ни крути, его пара.

— Чего? Не нравится? — я сделала невинные глаза. — Но ты же не хочешь учить её охотиться. Луна вон не против, ей всё интересно. Хоть с волками пообщается. А то всё Егор да Егор…