Заходила по редакторским делам к Дмитрию Дмитриевичу. Простая дверь - резкий контраст с квартирой Арама Ильича, о которой я писала выше, - голые стены прихожей, в большом кабинете стояли два черных рояля, письменный стол, на стенах в рамках дипломы зарубежных академий, небольшой рисунок «Митя Шостакович» Кустодиева, а в столовой, скромной и строгой, на стене огромная яркая картина Вильямса. Позже Дмитрий Дмитриевич женился на Ирине Антоновне, многое изменилось. Но тогда в мои первые приходы, помню самого Дмитрия Дмитриевича, зажатого, бесстрастного, изысканно вежливого, молчаливого, за стеклами очков глаза - беспомощные и проницательные. Для меня его домашний мир тех лет (1959-1961 годы) помнится как непритязательность в быту и как контраст белых стен с сочной палитрой вильям-совой «бабы». Я тогда пыталась понять, как уживается этот контраст, как появляется у Дмитрия Дмитриевича интерес к такой живописи. Но когда впервые услышала «Катерину Измайлову» (слушала ее взахлеб неоднократно), я ощутила близость Дмитрия Дмитриевича к той картине, богатство, страстность его натуры, чувств, скрытых за внешней незаметностью, глубоко спрятанных за оправой очков.
Зинаида Гавриловна была верной помощницей. Однажды она передала мне письмо от Шостаковича на имя Микояна, моего свекра. Смысл письма был следующий: Дмитрий Дмитриевич при Сталине получил от правительства в подарок дачу, небольшую, без особых удобств. Прошло несколько лет, и он купил себе другую - бывшую дачу крупнейшего физика, его друга Алиханова. Ту, подаренную дачу, он хотел вернуть правительству, о чем писал члену Политбюро Микояну.
Письмо я передала помощнику свекра Барабанову; у нас в семье не было принято по делам обращаться самим к Анастасу Ивановичу. Прошло довольно много времени - может быть, месяц или два, и Зинаида Гавриловна поинтересовалась, передала ли я письмо, так как никакого ответа нет. Я позвонила Барабанову. Человек он был хитроватый, невероятно ловкий, очень преданный Микояну. Он сказал, что ничего не передавал Анастасу Ивановичу, так как надо еще разобраться, почему Шостакович возвращает дачу даром, в то время как мог бы ее продать, ведь это уже его собственность, «тут что-то кроется». Меня пожурил за наивность, и на этом разговор закончился
Прошло несколько дней. На каком-то приеме Шостакович подошел к Микояну и спросил, как ему вернуть дачу правительству, он так долго ждет ответа на свое письмо, Микоян был удивлен, узнав, что письмо передано давно через меня, сразу по приходе домой спросил меня с возмущением, где до сих пор находится письмо Шостаковича. Я все объяснила. На другое утро вопрос был решен, мне позвонил Барабанов и льстивым голосом почему-то передо мной начал оправдываться.
Дмитрий Дмитриевич увлекался кроссвордами. Как-то он сказал, что не может вспомнить слово, обозначающее «живопись на воздухе», я вспомнила - «пленэр». Это его сильно обрадовало. Мы разговорились. Тогда он признался, что не может видеть срезанные цветы, не может видеть птицу в клетке. Я осмелилась сказать о своем восторге от музыки «Катерины Измайловой», которую слушала и смотрела четыре-пять раз в театре Станиславского и Немировича-Данченко, о возникшем чувстве родства с картиной, висящей у него дома, так поразившей меня контрастом с ним, таким, каким мы его видим. Услышав эту музыку, поняла, что контраста нет, это, такое разное, все в нем. Картина, висевшая при жизни Дмитрия Дмитриевича в его столовой, а потом в кабинете, каждый раз привлекала мое внимание. Однажды, когда я работала во Всесоюзном агентстве авторских прав, привела к Дмитрию Дмитриевичу фотографа и попросила разрешения сфотографировать его под этой картиной.
Дмитрия Дмитриевича я знала и по периоду своей работы референтом по музыке в Комитете по Ленинским премиям. Был период хрущевской «оттепели». Появились надежды...
Членами комитета стали видные деятели культуры страны. Председателем был Николай Семенович Тихонов, членами комитета - Твардовский, кинорежиссер Васильев, Шостакович, Хренников, Соловьев-Седой, Тактакишвили, Ауэзов, Кибальников, Рашидов, позже - Солоухин, Погодин, Черкасов, Тарасова и другие. Комитет собирался в год два-три раза, члены комитета рассматривали и обсуждали предложенные произведения - я больше имела дело с секцией музыки. Дмитрий Дмитриевич обычно говорил немного, очень нервничал, руки делали механические движения к лицу, пальцы чесали щеку, потом заламывал их за спину, часто повторял одно и то же слово. Он говорил быстро, в то же время запинаясь, но высказывал свое мнение честно и доброжелательно. Соловьев-Седой был всегда слегка навеселе и начинал со слов: «Ну что мы решаем, кто должен стать лауреатом. Все ими будут по очереди, по лесенке». В первый год премию посмертно дали Прокофьеву, во второй был отмечен Шостакович, и дальше слова Соловьева-Седого еще несколько лет сбывались.
Конец 50-х годов в Комитете стал для меня огромной школой. Слушать, как рассуждает философ-прозаик казах Мухтар Ауэзов, как размышляют вслух талантливейшие люди, было подлинным наслаждением. Твардовский запомнился в особенно важный период для истории Комитета. «Оттепель» кончилась, но еще никто этого не осознал. Первые года два в решения Комитета правительство особенно не вмешивалось, хотя вся «черная» работа, которую делали мы, младший технический состав, была подотчетна Центральному Комитету партии, отделу культуры ЦК. Кстати, на решающие заседания приходил Поликарпов - тогда глава этого отдела. Мы готовили копии писем читателей, отзывы прессы и все, тщательно пронумерованное, аккуратно отпечатанное, не дай бог, не там запятая, отсылалось со специальным нарочным, сотрудником КГБ, присылаемым из ЦК. Не помню точно, когда это произошло, по-видимому, Хрущев лично дал указание отметить Ленинской премией М. Стельмаха за роман «Кровь людская не водица». Книга была ниже среднего уровня. Комитет проголосовал против. Кажется, Тихонова приглашали для беседы в ЦК, уговорить не удалось. Он написал заявление от имени членов Комитета, что они готовы уйти в отставку, но не откажутся от своего мнения. «Наверху», как говорили в коммунистическом государстве, имея в виду правительство, пошли навстречу. Стельмах в тот год премию не получил. Но к шестидесяти строптивым членам Комитета прибавили, кажется, еще сорок человек, которым не было свойственно перечить «верхам».
На следующий год премию получил и Стельмах, дальше все пошло как по маслу, так как голосовали большинством. Но всему есть предел. Однажды выдвинули на премию книгу «Лицом к лицу с Америкой» - о поездке в Америку Хрущева. Написали репортаж зять Хрущева А. Аджубей, тогда редактор «Известий», председатель Союза журналистов, и ближайшие помощники Хрущева. К тому времени Аджубей был введен в состав Комитета, появилась новая графа: «Премии в области журналистики». Первым отреагировал Твардовский. Он написал письмо в Комитет, что до тех пор, пока такого рода писания будут всерьез рассматриваться как достижения литературы, он не сможет участвовать в работе Комитета. После этого я Твардовского там больше не видела. Существовало негласное правило: обычно, если выдвигался кто-либо из членов Комитета, он не ходил в тот год на заседания и узнавал о ходе обсуждения только после голосования. Помню волнение Ауэзова, радостные слезы Кибальникова.
Аджубей не только не ушел с обсуждения «Лицом к лицу...», он выступил с защитой этой хроники, обратился к заседавшим с проникновенной речью о высоком призвании журналистики, о недопонимании членами Комитета роли репортажа о поездке Хрущева в Америку. Было очень стыдно и неловко.
Однако к апрелю книга Ленинскую премию получила. Так надежды на высшую принципиальность угасли, а позже премии стали просто услугой друг другу. «Все получали по лесенке», как говорил Соловьев-Седой.
Комитет помещался рядом с Художественным театром, там, в маленьких комнатках, работал наш милый женский коллектив с заведующей секретариатом Евгенией Евгеньевной Луцкой, которая была секретарем еще у Немировича-Данченко. Консультант по литературе - Евгения Федоровна Книпович, интереснейший человек, публицист с захватывающей биографией - в юности друг Блока, при нас - друг Фадеева, на даче которого она была, когда он покончил с собой. Референт по литературе - Рая Бурова, юная жена сына скончавшегося Андрея Бурова, Микеланджело 50-х годов (я о нем уже писала).
