Первый раз это особенно ясно почувствовала, когда должна была идти в суд, чтобы развестись с моим первым мужем, отцом моих детей. Для меня это была трагедия. Очень волновалась, была напряжена. Утром пошла на работу в журнал, надо было идти на встречу с бывшими узниками фашистского концлагеря, чудом оставшимися в живых. Собрание проходило в зале Дома писателей на улице Герцена. На сцену выходили немолодые больные люди, рассказывали, как их расстреливали: бросили в ров, и они, еще дети, ранеными вылезли из-под мертвых и ночью уползли в лес. Так спаслись несколько человек.

Ужас услышанного вытеснил мои личные переживания, более спокойно я начала думать о предстоящем разводе. Во мне звучала Четвертая симфония Чайковского, Патетическая. Она была вместо мыслей. Музыка заполнила меня всю, я дышала ею, слышала ее, она звучала во мне, но она была и вне меня, не я ее пела, не я знала, когда, с чего она начнется и когда, в какой момент закончится. Весь этот трудный день она сопровождала меня.

Это не была только мелодия - звучал оркестр, я слушала симфонию, как на концерте или в записи, я не могла бы сама помнить оркестровые партии, вступления инструментов, звучал оркестр вне меня, и я его слушала. Эта музыка совпадала со мной в тот день, я удивлялась - откуда она вдруг так цельно возникла? Неужели где-то во мне жила, а я не знала об этом?

Светлым окрашены воспоминания о периоде дружбы с Мстиславом Ростроповичем, Родионом Щедриным, Арно Бабаджаняном.

Шестидесятилетие Арама Хачатуряна отмечалось в зале гостиницы «Советская». За столиком на четверых сидели рядом со мной не очень близкие мне люди. В те дни у меня было плохое настроение, я не хотела идти в парикмахерскую и надела рыжеватый парик моей приятельницы. Подошел к столику Ростропович, заметив мой грустный взгляд, спросил, что со мной, разговорились. Речь зашла о смерти, он спросил: «Ты боишься смерти? Что ты, там столько своих, это никак не страшно». Почему-то очень запомнилась интонация его голоса.

В течение долгих лет мы встречались в разных ситуациях. Были и общие друзья. Слава в детстве учился с моим мужем Алешей, а позже - естественный контакт с моим вторым мужем и встречи в концертах. Он заходил к нам домой - это был конец 60-х годов, период его привязанности к гениальному хирургу из Кургана Гавриилу Илизарову. Слава очень помогал Илизарову, которого «затирали» московские коллеги, не давая ходу его методам лечения. Поняв гениальность Гавриила Абрамовича, Слава познакомил с ним Дмитрия Дмитриевича Шостаковича и уговорил композитора поехать лечиться в Курган.

У Дмитрия Дмитриевича было сложное заболевание ног, рук. Конечно, в основе всего - его постоянное нервное напряжение, невыносимо трудная судьба гения, подчиненного Системе. Дмитрия Дмитриевича смотрели светилы медицины из разных стран и не видели выхода. В Кургане он поправился, стал самостоятельно ходить по лестнице, играть на пианино, которое Илизаров поставил ему в палату. Это было особенное время, и Слава был светлым, добрым, открытым, как всегда.

Вспоминается смерть жены Кириллина. Был такой ученый, председатель Комитета по науке и технике в ранге министра. С ней не была знакома, но знала от Ростроповича о его отношении к ней, о ее конце он говорил с глубокой скорбью. Мне запомнилось это, как проявление его редкой отзывчивости, сердечного отклика.

Веселый, доброжелательный голос, открытый смех и великий талант Ростроповича какое-то время были недалеко от меня, и до сих пор свет этого человека греет меня.

Прошли годы. Уехал Ростропович, трудно было поверить, что я его еще когда-нибудь увижу. Его возвращение, первый приезд был огромной радостью. В Москву из Еревана приехал встречать Славу наш общий друг композитор Эдвард Мирзоян - Эдик. В Шереметьево его повез на машине мой сын, оттуда они позвонили мне, что Слава едет сразу на Новодевичье кладбище посетить могилу Шостаковича, это почти рядом с нашим домом. Мирзоян с моим сыном заехали за мной, и мы подождали у входа на кладбище Славу, встретились с искренней радостью. Перед его приездом я написала ему письмо и передала Ирине Шостакович (вдове Дмитрия Дмитриевича). Через некоторое время получила ответ, который привожу здесь.

Дорогая Намишенька!

Продолжаю открывать письма, привезенные из Москвы и Питера. Как я счастлив получить от тебя письмо! Так мельком мы с тобой увиделись, что сказать-то толком тебе ничего не сумел. Я помню тебя так хорошо, как нельзя забыть свою жизнь. А ты еще посмела меня назвать на «ВЫ». Не прощаю! В Вашингтоне я встретил Алешиного брата. Он мне показался очень милым человеком. Я жду и ищу возможность приехать в Москву без концертов, чтобы повидать друзей и побродить по улицам. Целую тебя крепко.

Твой Слава.

3//V 90.

Весной 1993 года была в Лондоне, остановилась у психолога, исследователя Юнга, грека по происхождению Реноса Пападопуло. У него был том сочинений Юнга «Статьи о культуре», который у нас в стране впервые издали. Прочла. Да, не случайно Юнга запрещали и не издавали. Он заставлял думать, размышлять. А это было нам вредно.

Мелочи? Но во что они выливались! Помню время, уже после Сумгаита, убийства, погромы, беженцы... Но когда армяне в Карабахе еще не были доведены до состояния военного восстания, в Азербайджан направили комиссию во главе с Демичевым, кандидатом в члены Политбюро, для выяснения ситуации. Демичев, приехав в Степанакерт - столицу Нагорно-Карабахской области, двое суток провел в здании горсовета, не выходя к народу. К концу второго дня на площади собрались жители города, и, стоя на коленях, семь тысяч армян ожидали представителя из Москвы.

Писала статью для «Московских новостей» и, узнав от степанакертцев об этом эпизоде, решила проверить информацию у окружения Демичева. Главный помощник Демичева на проявленный интерес к положению в Карабахе ответил: «Они устроили нам театр - стали на колени».

Так, потеряв всякую человечность, от бездушия к судьбе одного человека - к бездушию к судьбе целого города, народа, с пустотой в сердцах жили эти люди, которые вершили делами государства. Они и привели нас к сегодняшнему раздору. Они забыли о достоинстве человека, они его не имели сами. Ложь стала для них естественной формой существования. От фразы Берии моему отцу: «Партия тебе не доверяет» - к снятию с работы Арутинова: «За неправильный подбор кадров».

Помню случайный разговор с заведующим отделом культуры ЦК КПСС Шауро в фойе консерватории на конкурсе имени Чайковского. Я сказала, что не понимаю официального отношения к музыкальной группе моего сына. Шауро ответил: «Он очень талантлив, но я ничего не смогу сделать, это решает Демичев». - «Но почему, если вы так считаете, вы не скажете своего мнения?» - «Я хоть формально занимаю должность над министром, но Демичев кандидат в члены Политбюро». Таков ответ. Трудно представить, чем и как жили эти люди, каким был их внутренний мир. Вот почему я так тоскую по тем, настоящим, которых мне довелось увидеть в начале жизни, с кем посчастливилось общаться, к кому удалось привыкнуть. По тем, настоящим, какими должны быть люди. Они были достойными сами и уважали достоинство других.

Когда я работала в журнале «Советская музыка», мне часто приходилось бывать у Д. Шостаковича. Редакция журнала находилась в том же доме, где он жил. В начале 60-х годов Дмитрий Дмитриевич не был женат - его первая жена Нина, мать его детей, умерла в Армении, где она работала вместе с академиком Алихановым в астрофизической обсерватории. Смерть была скоропостижной. Дмитрий Дмитриевич с сыном вылетели в Армению. Вернулись они в Москву пассажирским самолетом, а гроб с Ниной сопровождал добрейший человек, композитор Адам Худоян, друг Арно Бабаджаняна и наш. Секретарем, которая вела все дела Шостаковича, была Зинаида Гавриловна Гаянова, интеллигентная, приятная дама лет шестидесяти. Жил Шостакович в доме Союза композиторов, в такой же квартире, как и Хачатурян, друг над другом. Мне было тогда лет тридцать, меня интересовал их быт.