В те дни несколько раз оставалась у нее ночевать. Мне запомнились белые деревянные полки с книгами, диван под ними, накрывалась каким-то медвежьим пологом. Надо мной на полках среди привычных корешков советских книг выделялись мягкие обложки запрещенных русских зарубежных изданий. Как-то Светлана заметила, что я взяла одну из них, она отобрала ее, поставила обратно. Тогда еще только начиналось для нас знакомство с диссидентской литературой. Андрей Синявский (Абрам Терц) был коллегой Светланы по Институту мировой литературы. Когда его на собрании «обличали» в первый раз, она выступила в его защиту. Кажется, после этого ей и предложили уйти с работы.
Сын Светланы женился, уже не помню точно, но его жена имела какое-то отношение к польскому генералу Сверчев-скому. Как-то Светлана сказала: «Я случайно купила жене сына сапоги у нас в универмаге. Бедная девочка, если бы ты видела, как она обрадовалась. Несчастные люди».
В одну из встреч Светлана призналась, что ее мучает бессонница, она постоянно чувствует слежку за собой. Тогда не догадывалась, насколько она права, посоветовала ей пойти к врачу, благо в ее подъезде находился медпункт. Потом Светлана позвонила, сказала, что у нее повысилось давление и, наверное, все от этого. Но за ней действительно следили. Один из членов правительства сказал ей в те дни о ее неправильном поведении. Им докладывают, что она ходит в церковь (тогда это было почти преступлением), получила посылку из-за границы с вещами именно ее размера.
Когда Сингх умер, Светлана решила урну с прахом захоронить на его родине. Обратилась к Косыгину с просьбой разрешить ей поехать в Индию. Он разрешил. Светлана готовилась к недолгой поездке. Зашла к ней как-то вечером, она сидела за столом, переделывала для дочери Кати свой красный бархатный костюм, дочь должна была пожить это время у бабушки с отцовской стороны. Светлана раздраженно сказала: «Опять не оставляют в покое, посылают сопровождать меня какую-то сотрудницу КГБ». Я попыталась шутить: «Слава богу, будет кому бегать по мелочам». Но ее этот факт очень нервировал. До сих пор она была «невыездной», постоянная слежка, даже в дороге. Светлана куда-то звонила, пыталась убедить, но «спутницу» ей оставили. Она улетела. Потом пришла телеграмма детям, что скоро вернется. Вернулась только через семнадцать лет.
Много позже узнала подробности. Ее тепло приняли родственники мужа. После похорон ей предложили на какое-то время остаться. Светлане там было спокойно, хорошо, и она пошла в советское посольство к послу Бенедиктову с просьбой разрешить задержаться в Индии. Получив отказ, она вышла из здания и, вероятно, в отчаянии убежала через калитку в заборе. В одной из своих книг Светлана писала о том, что обратилась в американское посольство, и дальше ее жизнь на некоторое время зависела от них.
Я долго ничего не слышала об Аллилуевой. «Двадцать писем к другу» - ее первая книга перепечатывалась на машинке и ходила по рукам. Тогда я прочитать ее не смогла. Кое-что доходило до нас - частично правда, но больше слухи.
Прошло семнадцать лет. Однажды кто-то позвонил: «Приехала Светлана с дочкой, живет в гостинице "Советская"». Я стала ее искать. Просила общих знакомых, с кем она уже виделась, передать ей, что я тоже хочу ее видеть, что я ей рада. В тот раз мы не встретились. Через несколько дней Светлана уехала в Грузию. Мне рассказывали, что Оле все здесь было непонятно, в Москве шел дождь, нет английской школы, нет родного дома. И Светлана решила поехать к теплу, к солнцу, в Грузию, которая всегда казалась благословенным краем. Я нашла ее телефон в Тбилиси, в Крцаниси, где они жили первое время. Это был правительственный дачный поселок, где до 1937 года жили и мы. С тех пор там стало намного просторнее и комфортабельнее. Шеварднадзе разрешил ей остаться в Тбилиси. Он приставил к ней двух интеллигентных дам. Я их знала.
Мне казалось, что Светлана, выросшая в другой среде, не найдет себе места в этом городе, ей там будет трудно. Той старой, просвещенной интеллигенции в Тбилиси уже почти не осталось. Многим ее имя покажется слишком одиозным. Мне рассказывали, что ее скромность и невысокие запросы в быту в среде новой коммунистической элиты воспринимались как странность. Кто-то ненавидел Сталина и потому не воспринял его дочь, кто-то, наоборот, чтил его память и не прощал ей ни книги, ни отъезда. Школа, в которой училась Оля, после католического пансиона была просто непонятной, не давала никакого образования. Мне говорили, что Светлана взяла дочь из школы и стала давать ей домашние уроки. Оля изучала русский и грузинский языки, осваивала грузинские танцы в национальном ансамбле, занималась верховой ездой. К ней очень хорошо относились сверстники.
Несколько раз мы со Светланой говорили по телефону. Я обычно часто ездила в Тбилиси, но в тот период почему-то не вышло.
Как-то раздался телефонный звонок. Светлана. В Москве. Хочет встретиться. Она пришла, внешне не изменившаяся, если не считать прибавившихся девятнадцати лет, так же мягко-сдержанная, как и раньше, с той же внутренней силой, умный, слегка усталый взгляд, прищур глаз отца, спокойный, энергичный голос. Мы провели несколько часов в разговорах. Она сказала, что хочет отправить дочь учиться обратно, в католический колледж. Оля мечтает потом вернуться в Грузию, преподавать английский язык. О себе, о своих планах не говорила, - может быть, они еще не созрели, а может быть, просто из осторожности. Приехала в Москву хлопотать о разрешении Оле уехать. Собиралась вернуться в Тбилиси и ждать приезда в гости Олиной бебиситтер из Америки. О Тбилиси говорила с теплотой. Рассказывала о том, как ей захотелось внезапно вновь увидеть Родину, после того как посмотрела один из русских фильмов. Захлестнула такая жажда вернуться домой, к детям, с которыми даже не удавалось говорить по телефону. Обратилась в посольство. Ответ пришел поразительно быстро. Это было при Андропове. Посольские сотрудники сказали, что она может взять с собой любое количество багажа. Но ей это было непонятно. Какого багажа? Чемодан с вещами, своими и Олиными, и все. Оля ничего не подозревала. Наконец она объединит их, своих дорогих детей. Перед отъездом ей впервые за многие годы удалось поговорить по телефону с сыном. На аэродроме он встречал ее. Наконец-то дома. Брак в Америке распался. А здесь все родное. Она радовалась даже лужам. Но мечта скоро оказалась иллюзией; родного дома с белыми книжными полками уже не было. Сын разошелся с милой девочкой, первой женой, и разменял квартиру. Дочь Катя окончила вуз и уехала работать на Камчатку. Там вышла замуж, родила дочь, муж позже умер, но она решила остаться на Камчатке. Узнав о приезде матери, встретиться не захотела.
А с сыном контакта не получилось. Кто-то в этом обвинял его, кто-то ее. Но у Светланы всегда были твердые жизненные принципы и определенный максимализм, а он уже жил в иной среде, и общего между ними почти ничего не было.
Слушала ее и думала, что, конечно, собравшись домой, обратно в Россию, она не представляла, что за эти семнадцать лет главное у нас осталось таким же, как и раньше. Снова следили, снова она вызывала нездоровый интерес у нашего обуржуазившегося общества. Ее мятущаяся душа искала правды и покоя. Их не было. Иллюзии рушились одна за другой. Я часто думала о Светлане - какое сочетание бескомпромиссной честности, физического неприятия навязывания чужой воли - этих истинных качеств души русского интеллигента и импульсивных поступков.
Доверчивая к людям в юности, видевшая тогда все только в радужных красках, она постепенно привыкла к осторожности и подозрительности. Ее приучила к этому жизнь. Все труднее становилось кому-либо верить. Хотелось находиться подальше от суеты, от праздного любопытства пересудов.
Трагична судьба этой незаурядной личности, которой я низко кланяюсь за достоинство, мужество, честность.
Любопытно, что временами слышишь звучащую в тебе музыку. В зависимости от состояния души или Бетховена, или Чайковского, или Моцарта, иногда какие-то песни... Почему звучит именно эта музыка, а не какая-нибудь другая?
