Там вспомнила жизнь в Кремле, где повара готовили нашей семье, семье члена Политбюро, одного из руководителей правительства, довольно скромный и однообразный обед, а обслуживающему персоналу привозили еще более примитивную готовую еду из столовой КГБ, обычно это были вермишель и кусок вареной колбасы.

В отеле была уютная комната со стерильно белой кафельно-зеркальной ванной. Ежедневно менялись не только белье, белые пушистые халаты, полотенца, но и кремы, лосьоны, шампуни и прочие мелочи, которые невольно заставляли вспоминать, что ты женщина, что у тебя есть тело, кожа, что за ними надо постоянно следить и ухаживать. Вечером после душа и совершенно нового для меня увлекательного занятия - неспешного ухода за собой - ложилась в удобную широкую постель и включала телевизор, стоявший напротив за дверцами белого комода. Понимаю, что Америка тоже разная, но мне повезло, и в первые приезды я видела ее лучшие стороны.

Как-то проснулась на рассвете и, что тут скрывать, неожиданно для себя разрыдалась. В ту минуту вспомнилась знакомая фраза, записала тогда эти несколько слов: «Загнанных лошадей пристреливают». Да, безумная усталость, которая давила физически на плечи, на тело, на мысли, которая мешала мне вставать, распрямляться и идти дальше, эта гнетущая усталость, которую ощущала как депрессию от многолетнего напряжения, от каждодневного «бытия», от всего нашего «вокруг», впервые покинула меня, я оттаяла, и слезы облегчения не могли остановиться. Усталость напряжения исчезла не только из-за комфорта, но и прежде всего от спокойных глаз, улыбающихся лиц, открытых для контакта независимо от социального положения, от общего ощущения свободы. Придя в себя, надышавшись, поняла, что силы еще есть, что живу и что впереди нет тупика.

Полный покой, появившееся душевное равновесие вернули мне желание описать увиденное, услышанное, пережитое.

Наверное, мне повезло. Я видела и знала многих людей, чьи дела и характеры оставили след в истории, разные следы. Как много встает в памяти: Сталин, Берия, Хрущев, Микоян, Брежнев, Андропов, Горбачев, Жуков, Баграмян, Шостакович, Свиридов, Твардовский, Рихтер, Хачатурян, Гилельс, Шнитке... Знаменитые художники, писатели... Какая странная судьба мне выпала...

Закрываю глаза и вижу... Вы стоите поодаль. Две дорогие мне женщины - мама и сестра моего отца Нина, такие родные и близкие, с каждой из вас проходила моя жизнь. Вы стоите, молча, рядом, смотрите на меня: то ли с вопросом, то ли в ожидании. Я вас вижу. Бедная девочка, моя мама, и ты, воспитавшая меня, дорогая Нина, до которой я никогда не дорасту, не дотянусь. Ох, какая долгая жизнь, как много всего было.

Когда-то начинала писать о родине родителей, их предков - там прошло мое детство. Рада, что эти воспоминания сохранились на бумаге, потому что теперь чувства, жившие во мне так долго, угасли, они не совпадают с сегодняшним днем, с тем, во что все вылилось.

В 1970 году писала в дневнике: «Какое счастье любить мир своего детства без горечи, так люблю я Грузию, страну людей с душою щедро-расточительной, где Руставели писал: "Что ты спрятал, то пропало, а что отдал - то твое"». В высокие времена своего духа Грузия, ставшая отчизной для многих, обласкивая материнской рукой, открывала двери дома для всех страждущих.

В Кахетии, на юге Грузии, родился мой отец. Моя бабушка, армянка Гаянэ Теймуразова, по мужу Геуркова, носила грузинский головной убор «лечаки», не знала армянского, говорила только по-грузински и по-русски. На стене в уютном кирпичном фамильном доме под черепицей в городе Телави на Надикварской улице висела вышитая ею по канве девушка в армянском наряде, рядом - силуэты древних армянских городов, а внизу армянские буквы: «Айастан» (Армения) и подпись: «Гаянэ Теймуразянц. 1895 г.». Такой рисунок был традиционным в армянских семьях. Сейчас он украшает мою комнату.

Дед отца Геворк Безергани, армянин, купеческого рода, в начале XIX века бежал от резни из Персии и вместе со многими соотечественниками остался навсегда в удивительном краю людей, не побоявшихся разделить свою землю, Грузию, с пришедшими. Его сын Геворк сделал свое имя фамилией Геворкян, русифицированную позже в Геурков. У него были виноградники в Алазанской долине. В Телави он основал первую типографию, печатавшую книги на русском языке. Его дети, как и дети родственников - Арутиновых, Ониковых, Малянов, учились в гимназии. Они жили единой жизнью с соотечественниками грузинского царя Ираклия («Патара Кахи» - маленького кахетинца), чей кирпичный дворец с резными деревянными балконами, как большой крестьянский дом, возвышался за красной крепостной стеной на краю города.

Летними вечерами, когда спадала жара, жители собирались в парке Надиквари, где было прохладно и открывался прекрасный вид на Алазанскую долину с извилистой лентой реки Алазани и на Казбекский горный хребет, синевший вдалеке. Шумели листьями старые дубы в парке и играл военный духовой оркестр - недалеко от города в старинных казармах стояла воинская часть царской армии. В центре города был театр, рядом фотоателье Тори, поэта-фотографа. Я еще застала его, полноватого благодушного армянина, а картонные плотные фотокарточки с размашисто-ветвистой подписью - еще одна, кроме вышивки с цифрами 1895 и именем бабушки - физическая связь моя с кахетинскими предками.

«Но это, право, о другом...» - строка из песни Булата Окуджавы очень точно подходит к воспоминаниям-ассоциациям.

Мысли бегут вперед, желая выскользнуть, воплотив всю память в страницы. Зрительные и слуховые образы, перебивая друг друга, спешат, и я не знаю, как выстроить их и что должно быть после чего, да и должно ли быть вообще...

К Телави еще вернусь. Уже когда никого из прошлого не будет в живых, сердце мое в поисках родных душ устремится в Алазанскую долину, где в природе особая гармония, сформировавшая любимых мной людей высокой нравственности и наивного идеализма, в 60-х годах так необходимых моему одиночеству. Я приеду туда, но увижу уже чужую даль. После Гомборского перевала, когда открылись внезапно долина с широкой Алазанью и далекие горы, замыкающие этот необычной красоты мир, сквозь дубовые рощи, мимо разрушенного монастыря Шуамта, подъезжая к Телави, я увидела только следы прошлой ухоженности обжитого городка. Красная черепица с крыш опала и ее заменили блестящей на солнце жестью, нелепая высоченная гостиница «Интурист» выросла недалеко от вырубленного и засоренного парка Надиквари, символы власти стояли в центре города - безвкусные, уродливые здания райкома партии и милиции.

До конца ощутив бездонную пропасть, пустоту, охватившую душу, я стояла на холодных камнях храма Алаверди у зажженной свечи. Именно там я ощутила потребность креститься. Почтенный настоятель храма архимандрит Иоаким стал моим духовным отцом.

Я люблю въезжать в Грузию поездом. После медленного пути по долгому тоннелю состав, набирая высоту, напрягаясь, доходит до высшей точки и оттуда начинает с облегчением сбегать вниз. Солнце врывается в окна вагона. Первая остановка - все вокруг становится другим: горы, деревья, воздух, голоса гортанно-дружелюбные, темпераментно-повышенные. И постепенно Грузия входит в тебя звуками, ароматом сыроватого горного леса, цветом высокого неба, лицами людей, окраской рек, ущелий, гор. После Гори, кажется, поезд медлит - оторваться от окна нет сил, и ждешь, ждешь той главной встречи, которая так волнует сердце. Первая электростанция, ЗАГЭС - памятный с детства, еще немного, еще, и вот он, дорогой мой, родной Тбилиси. Как найти слова, чтоб передать радость? Нетерпение мешает, чувства спешат, и слов нет.

Так я и писала в середине 60-х годов, когда коммунистическая империя была еще в силе и своей жесткой централизованной властью сдерживала реакцию людей на искусственные преобразования - изменения границ и переселения, социальное неравенство наций. Все казалось спокойным, но это было обманчиво, и «подземные воды» прорвались в 90-х. Сегодня армяне в Кахетии (Грузия) скрывают свое происхождение.