Светлое будущее они видели так, как умеют видеть романтики, поэты: заглядывая далеко вперед, чувствуя и веря всем сердцем в свою мечту, в ее зыбкие контуры.

Память об этих чистых людях осталась во мне главной болью того времени. До сих пор преклоняюсь перед юными романтиками, вдохновленными революцией и ставшими ее жертвой. Знала их такими, и ничто не может разрушить мое к ним отношение. Пишу спорные для многих фразы, но я должна это сделать. Ведь именно сегодня, когда очерняют все прошлое без разбора, мы обязаны вспомнить о невинных жертвах тоталитарного режима.

Многое произошло за дальнейшие десятилетия. Позже напишу о гибели моих близких - отца в 1937 году, дяди Гриши и тети Нины в 1958, но сейчас я хотела бы рассказать о своем отношении к Тбилиси.

Как не любить этот город, своими добрыми объятиями раскрывавшийся мне навстречу в самые разные минуты жизни - и в счастье, и в горе! Вот и сейчас всплыло воспоминание-в 1958, похоронив воспитавших меня Григория и Нину Арутиновых, два месяца я оставалась в их квартире на улице Энгельса, где они жили перед смертью, вернувшись в Тбилиси из Еревана после семнадцатилетнего отсутствия.

Тяжело расставалась с тем, что окружало меня в детстве. Квартира не была мне чем-то памятна, они в ней поселились в 1955 году. Вещи - вот все, что осталось от прежней жизни, от счастья общения с родными, от того взаимопонимания, которое служило основой наших отношений в семье. Квартиру я должна была сдать горсовету, медленно собирала и упаковывала книги, посуду. Помогал мне дворник, живший в подвале дома, курд Джемал. Он делал все основательно - сбивал ящики, заворачивал тарелки и чашки в бумагу, как свое собственное добро, вначале спрашивал, а потом разобрался во всем сам. Я уходила по делам, а Джемал работал весь день, тактично не напоминая о себе.

Ничем нам не обязанный Джемал приходил каждый день и решал все организационные вопросы лучше меня, понимал, что и как нужно сделать. За то время он стал почти членом семьи, слышал все разговоры, знал все проблемы, а их было много, и таких разных, что не все хочется вспоминать.

Даже не приходило в голову расставаться с вещами - это ведь мое прошлое. Казалось, что, сохранив их, сохраню тот дом таким, каким он был при дорогих ушедших. Перед отъездом решила отблагодарить Джемала. Деньги он взять отказался - хотя у него были жена и трое детей, подарки для них он тоже не хотел брать, попросил на память только фотографию, где мои тетя и дядя сняты вдвоем.

Это Тбилиси, его дух, отразившийся почти на каждом человеке, независимо от национальности и социального положения.

Мебель увозить было сложно, и пришлось ее распродавать. Соседи знали об этом, помогали в поисках покупателей. Однажды раздался стук в дверь. Вошел небольшого роста коренастый человек, сказал, что хочет купить у меня обеденный стол - мы сидели за прочным дубовым столом моего детства, и я назвала первую пришедшую в голову немалую сумму. Он не согласился, сказав, что это дорого, я объяснила, что продаю не просто стол, он мне дорог как память, как часть моей жизни, моей семьи. Гость ушел и вскоре вернулся с бутылкой армянского коньяка, коробкой шоколадных конфет, с деньгами за стол и со словами: «А стол, дорогая, я возьму только после твоего отъезда». Таким был армянин Арпак - простой часовщик из маленькой мастерской с площади Пушкина.

Это тоже дух Тбилиси. Особое душевное тепло его горожан.

На стене в моем доме несколько небольших поздних работ крупнейшего грузинского художника Ладо Гудиашвили. Когда приезжала в Тбилиси приводить в порядок могилы родных, обязательно заходила на улицу Кецховели, где Нина Иосифовна Гудиашвили создала в то время пышный и вместе с тем уютный дом - дом для ее мужа, художника. Там были мастерская, залы с картинами, уголок Пастернака, в дни опалы жившего у них. Каждый раз, уходя от них, получала от знаменитого классика батоно Ладо в подарок рисунок гуашью. И уже после его смерти Нина Иосифовна мне сказала: «Вы были тогда такая грустная, что ему всегда хотелось вас обрадовать».

Это тоже дух Тбилиси. Великая щедрость души. Время открыло для меня новых людей, в которых жили та же тифлисская отзывчивость, яркий талант общения, теплота и настоящее чувство дружбы.

Все это исчезло? Душа Тбилиси, неужели она тоже убита?

А потом прошли годы, и я вновь приехала в Тбилиси в 1965 году. Этот город всегда был отдушиной для меня в серой и холодной московской жизни.

Тогда я подружилась с молодыми талантливыми людьми: композитором Гией Канчели, художником и писателем Резо Габриадзе, дирижером Джансугом Кахидзе, режиссером Робертом Стуруа.

Ходила в мастерские художников Гаянэ Хачатурян, Кобы Гурули, Коки Игнатова, Зураба Церетели, Элгуджи Амашукели и других.

В периоды моей тоски уезжала из Москвы в Тбилиси, и мы вместе с Канчели ездили в Кахетию, где нас гостеприимно встречал секретарь райкома Алик Кобаидзе, в Ереван на машине. Мне никогда не забыть сердечность жены Канчели Люли, блистательной и мудрой Вики Сирадзе, с юности всю жизнь работавшей в руководстве республики, а сейчас сломленной ранней смертью дочери.

Могу вспоминать и вспоминать - в трудные дни я встретила там отклик, о моем горе хотели слушать, от него не закрывались - не было разницы в отношениях ни в праздниках, ни в печали. Я была все время с друзьями.

Господи, и этот Тбилиси ушел!

Пустота возникает в сердце, когда, вспоминая поездки в Тбилиси в 60-70-е годы и встречи с новыми знакомыми, талантливыми и яркими людьми, понимаю: счастье общения тоже безвозвратно ушло. В своем духовном одиночестве помню всех - самых разных, кто был ближе, кто дальше, но все незабываемы.

Коба Гурули, чеканщик, чей талант вспыхнул на короткое время, наивный, нервный, искренний, как-то подарил мне портрет «Спящей со свечой», металл на обугленных досках, а также латунные изображения девушек, которые я в Москве раздарила. А «Спящая...» висит у меня на стене. Коба говорил, что это я, и придет время, когда я проснусь - свеча моя горит. Он был прав, я проснулась в конце концов.

В начале 60-х годов в Тбилиси увлекались чеканкой, было много мастеров и известных работ - портреты в здании ЗАГСа, решетка в фойе театра Музкомедии. Я знала многих художников, увлекавшихся чеканкой, но с Гурули была ближе всех. Писала о его московской выставке в «Литературной газете».

Элгуджа Амашукели - великолепный скульптор, автор памятника Вахтангу Горгасапи у Метехского замка, увлеченный музыкой, под звуки которой рисовал; у меня его «Вагнер» - на картине изображены буря и, кажется, чайка.

Вахтанг Ониани - со сванскими башнями.

Лучше других я знала музыкантов. Помню тонкого человека редкой образованности, пианиста и композитора Нодара Габуния - и его самого, и его музыку, и его благородную семью - жену, брата, дочурку, все оживает перед глазами (уже написав книгу, с болью узнала о смерти Нодара).

А удивительный исполнитель грузинских песен, страстный дирижер симфонического оркестра и тамада за столом, остроумный Джансуг Кахидзе, его жена, талантливый сын - по ним я тоже тоскую. (Скорбную весть о смерти ярчайшего Джансуга и вслед за ним Элгуджи Амашукели принесла весна 2002 года.)

Любила и Резо Габриадзе, талантливейшего сценариста и создателя кукольного театра. Долго дружила с ним, с его женой Крошкой. В Москве он часто бывал у нас, а позже у моего сына. Резо с женой пришли ко мне ночевать в дни августовского путча, страшно испуганные.

Период, когда в Тбилиси я бывала в кругу своих новых знакомых, живет во мне как отдельный фильм. Очень робела, понимала, что встречи с ними происходят отчасти из-за работы моего мужа Василия Кухарского, заместителя министра культуры СССР Искренне любя их всех, таких разных, чувствуя их доброе отношение ко мне, когда приезжала в Тбилиси, все равно внутренне ощущала присутствие в отношениях должности мужа и смущалась.