Он тоже радовался общению с этими яркими талантливыми людьми, хотя у них были совершенно противоположные творческие позиции. Ему был ближе Отар Тактакишвили, друг Свиридова, чья музыка была традиционно национальная, без всплесков времени и поисков звезд в душе, как у Гии Канчели.
Когда в Москву на гастроли приехал театр имени Руставели с Робертом Стуруа, после «Кавказского мелового круга» Брехта, потрясшего москвичей, мы пригласили домой весь коллектив театра, хотелось быть равными им в радушии, которое обычно оказывали моему мужу в Грузии. Мы долго общались - несколько лет, до ухода Кухарского на пенсию. Позднее кто-то из них просто замолк, кто-то исчез совсем, а Роберт Стуруа, как ни странно, позвонил и сказал: «Помните, что мы вас очень любили». Я ответила: «Но я же не умерла». На что он ответил: «Но ведь больше приходить к вам не будем».
Так стало исчезать тбилисское счастье. Потом начались трагедии в Грузии, у моей сестры, и я в Тбилиси больше не была.
В один из приездов поздним летом в Тбилиси меня днем пригласили на новый фильм Сергея Параджанова. Были Гия Данелия, Резо Габриадзе, поехали домой к Верико Анджапаридзе - великой актрисе и умной женщине, сочетавшей царственность с простотой. Она снималась в этом фильме. Представляясь, я напомнила ей, что в 30-х годах мои родные с ней часто встречались, а сразу же после войны она гостила у нас в Ереване вместе со своей сестрой Мери (матерью Гии Данелии). Верико оживилась, тепло посмотрела на меня, сказала, что очень любила моих дядю и тетю. Но вообще была сдержанна, молчалива. В квартире на стенах рядом с работами грузинских художников висели коллажи Параджанова, посвященные ей. Дом был не просто уютный, а наполненный творческим духом. В Ереване помню ее разговорчивой, смеющейся, веселой. Теперь она стала другой.
Поехали смотреть фильм на студию. Талант, удивительный, неповторимый дар Параджанова, игра Верико и ее дочери Софико Чиаурели, солнечные лучи, мозаичные рисунки ковров, струи родниковой воды - колорит Кавказа с волшебным миром видения режиссера.
Возвращаясь обратно, Верико попросила остановиться у базара, купила маленькую корзиночку с клубникой и подарила ее новой жене племянника. Такая же сдержанная, значительная, как и вначале, молчаливая, она там же попрощалась и ушла.
Вечером были у Параджанова - он стоял наверху крутой лестницы своего старинного дома, провожая двух женщин с подаренными коврами - одна была Амирэджиби, сестра писателя, жена физика Бруно Понтекорво (а до этого Михаила Светлова). Увидев нас, Сережа воскликнул: «Ах, почему не пришли раньше, больших ковров больше нет! Ну ничего, я тебе подарю маленький, положишь на подоконник или сундучок». Он угощал чаем в разных старинных чашках и показывал халаты, которые сам сшил для режиссера Феллини - синий бархат с вшитыми по полю голубыми ромбами. Проход в убогую кухоньку был разделен такими же бархатными шторами, которые сделал сам хозяин.
Параджанов тогда увлекался не просто коллажами. На фотографиях членов семьи, висящих на стене, он подчеркивал черты характера, увеличивал зеркалом в лице отдельные детали - то глаз, то морщину, то форму губ, и появлялись новые люди, которые и сами не догадывались о своих пороках или слабостях.
О Параджанове могла бы писать очень много. В 1989, когда умерла мама, водила к нему сына. Сергей Иосифович сразу увидел в нем незаурядную личность, не отпустил с пустыми руками, а позже в Москве звонил и виделся с ним. В мой последний приход Сережа показывал альбом, сделанный им в тюрьме, и альбом, посвященный Лиле Брик, демонстрировал новые куклы, шляпы. Все это далеко, далеко... Лиля Брик, женщина значительной судьбы, помогла ему выйти первый раз из тюрьмы, еще в Киеве. Она говорила со своей сестрой Эльзой Триоле и ее мужем Луи Арагоном, французским поэтом и членом компартии, в нашей стране с ними считались. Но Сережа не только за это восхищался Лилей, он видел в ней сильное женское начало.
В те годы познакомилась с художницей Гаянэ Хачатурян. Жила она на другом конце города, через Куру, в крошечной комнатке в старом полуразрушенном доме, где они с парализованной матерью арендовали небольшую часть. Гаянэ жила, спала, ела, рисовала в одной комнате. Мы сидели у нее, она показывала одну за другой свои фантастические картины. Ее ранимая психика проявлялась и в работах. Она очень хотела попасть на выставку «Москва - Париж» (в Москве), но уехать из-за больной матери не могла. Мы были у нее с Гией Канчели, вышли потрясенные, не говоря ни слова. Гия довез меня до музея живописи у стилизованной части старого Тбилиси и уехал. Я вошла в музей, но ничего не смотрелось после Гаянэ, и отправилась домой. Из Москвы я послала Гаянэ два тома каталога выставок «Москва - Париж», получила от нее восторженные письма, а потом театр Резо Габриадзе привез в Москву спектакль «Осень нашей весны» и картину Гаянэ для меня. Вот так переплеталась жизнь в те трудные и чудесные годы.
В один из следующих приездов (тогда Параджанова снова арестовали) мы с сестрой были у Гаянэ и заметили, что за ней следят и подслушивают через стенку очень неаккуратно, а она не только не замечала этого, но и громко рассказывала о том, что Сергей Иосифович Параджанов дал ей свои письма, архив на сохранение, когда его арестовали. Я написала ей записочку: «Не говори вслух». Она замолчала, но не поняла, в чем дело.
Ох, всего не расскажешь, чистота и предательство часто переплетаются. Вот и делай коллаж из добра и зла, как это и происходит в жизни. Позже, когда уже не ездила в Грузию, Гаянэ прислала мне еще одну картину. С Параджановым встретилась уже как с музеем в Ереване в 1999 году, где все было о нем, но как-то гладко и не разрывало сердце так, как тогда в Тбилиси, на его родине.
Впервые поняла, что жизнь и музей несовместимы, не похожи. Музей не дышит, не страдает, не живет. Если бы это был когда-то дом Параджанова, может быть, волнение вспыхнуло бы. Так случилось со мной в музее-квартире Мейерхольда, где дрожь охватывала даже от голых стен и черного рояля. Отсюда он уехал последний раз в Ленинград, где его арестовали. Из тюрьмы он писал наивные письма Молотову. В этой же квартире ночью зарезали его жену Зинаиду Райх (в прошлом жену Есенина).
Но жизнь идет дальше и открывается истина. Уже готовясь к изданию книги «С любовью и печалью» на армянском языке, в октябре 2000 года была в Ереване, меня пригласили на вечер в музей Параджанова. Там каждый год в это время собираются деятели искусства, накрывают скромные столы и общаются те, кто рад друг другу, я вошла и обрадовалась Акопу Акопяну и Мари, Сиравяну Генриху с Катей, послу России А. Дрюкову, многим знакомым по юности лицам. Все были счастливы, а со стены смотрел на нас, гостей, своими мудрыми глазами Параджанов, хозяин дома. Горестно, но уже нет Параджанова. Не стало художника Сиравяна в Армении. Но музей ожил.
Воспоминаний масса, и они останутся со мной.
С нежной любовью вспоминаю Лали Микеладзе и ее мужа, знаменитого хирурга; Лию Элиава - киноактрису с трагическим детством дочери расстрелянных. Еще надеюсь встретиться с Люлей и Гией Канчели - этого требует моя к ним любовь. Они сблизили меня с Альфредом и Ириной Шнитке, что сделало мою жизнь богаче. Но и здесь я закрывалась, робея, понимая и его талант, и их трагедию, и то, что муж, от которого я хоть и отходила все дальше, был им чужд. А я, связанная с ним общей крышей, опускала глаза и закрывала душу.
Ну все. А то память ведет все дальше и начинаешь размышлять о ярчайших, талантливых людях и об их судьбах и страдать, понимая, как мешала им Система, а я была рядом с ее представителями и только молча переживала.
Вернусь назад, в Тифлис 1936 года. Он жил кипучей, яркой жизнью. Мне было всего восемь лет, и я знала только со слов домашних о театре Руставели, о блестящем режиссере Сандро Ахметели, о театре Марджанишвили, дирижере Микеладзе, художниках Какабадзе, Гудиашвили, вернувшихся из Франции. Ближе были кинозвезда Нато Вачнадзе (жена кинорежиссера Шенгелаи) - детская подруга тети Нины, тоже кахетинка, жившая в Сололаки недалеко от нас; Верико Анджапаридзе - актриса умная, глубокая; художница Элич-ка Ахвелидиани; скульптор Тамара Абакелия; поэты Иосиф Гришашвили; молодой Ираклий Абашидзе - все они бывали у тети и дяди дома.
