Помню красавицу Шуру Тоидзе, актрису театра Руставели, ее считали не очень талантливой, поверхностной и говорили, что своей красотой она привлекла внимание Берии. Летом, когда мы бывали в Гаграх, она жила на старинной даче на Гребешке, так назывался небольшой мыс у въезда в Гагры. Она не улыбалась, боясь ранних морщинок. Я встретилась с Шурой в Латвии летом, «сотню» лет спустя, в 1970 году, она оказалась умной, интеллигентной женщиной, воспоминания нас объединили, сблизили.
Звездами Тбилиси были тогда и оперные певицы Мери Накашидзе, Надя Харадзе, с которой меня через пятьдесят лет накрепко связала горькая любовь к ее племяннице и моей подруге, рано ушедшей Лауре Харадзе - Примаковой по мужу. Фотографии этих певиц, волнуясь и споря, в 30-е годы покупали в киоске оперного сквера ученицы моей дорогой 43-й школы.
Все эти имена сейчас, наверное, многим незнакомы, но тогда была иная жизнь, которая уже никогда не повторится, и забыть о ней несправедливо и невозможно.
О Тбилиси написано очень много самыми разными людьми: о городе, его истории, театре Руставели и театре Марджанишвили и т.д. Но об одной личности никто еще не вспомнил, хотя она, как мне кажется, очень важна для понимания этого города.
Атмосферу Тбилиси невозможно воссоздать, не описав еще одну фигуру, - квинтэссенцию изящества - Сашу Ахвледиани. Художник-модельер, мастер-портной редкого вкуса, он тридцать лет задавал тон, создавая моду в Тбилиси. С 20-х годов у него шили советские «первые леди». Кажется, он был послан в начале 30-х годов на практику в Париж.
Тогда не было широкой международной информации о моде, и все, что делал Саша, - его собственное. С тетей и ее подругами я бывала на примерках их нарядов. Саша набрасывал ткань на заказчицу, немного отходил, прищурясь, смотрел, худой, высокий, с булавками, зажатыми в губах, потом подходил, что-то закалывал, восклицал: «Через два дня приходите!» Через два дня он заставлял примерять облегающее, как перчатка, платье, отходил, подходил ближе, смотрел, как смотрят картины, на свое произведение. И тут начиналось чудо. Я забиралась с ногами в старинное кресло его большой комнаты в коммунальной квартире на улице Руставели, напротив филармонии, и готовилась к волшебному зрелищу. Белый шкаф с зеркалами, белая кровать, между двумя окнами необычный сверкающий шкафчик - тогда я узнала название «Буль», большой белый рояль, диван, кресла, зеркала и масса картин на стенах - для меня все это были декорации, а театр, чудо делал Саша.
Чего только не рождала его фантазия: и разноцветные полоски в тон рисунка ткани, отделанные цветной ниткой, шедшие вдоль платья от ворот до подола; и тугие рулоны шелка, узкими кольцами нашитые на платья наискось к талии, из-под которых выглядывали белоснежные квадратики органди. Он мог шить платье как из десяти метров, так и из двух. Шубы, пальто, платья, шляпы по его эскизам, украшения, пуговицы. Он видел общий рисунок, и глаза его горели. Отделку выполняли рукодельницы-надомницы, одни плели кружева, другие вышивали бисером, обвязывали гарусом, шелком.
Когда, похоронив тетю, в 1958 году встретила Сашу в Тбилиси, он сказал: «Я должен тебе сшить хорошее платье, Нина была бы довольна, что ты в форме». Он сшил мне в подарок платье из желтого органди с белыми выпуклыми букетиками ландышей, на чехле, с бретельками, в талию, со строгим бантом, кокетливо посаженным на подоле широкой юбки. В 1959 году в Москве, на приеме в Кремле, это платье привело в восторг балерину Ольгу Лепешинскую, в то время фаворитку «верхов».
Саша был контактный, добрый, немного рассеянный, позже, в 60-е годы, у него жил маленький внук, больной диабетом, и Саша с женой уже нуждались, но все делали для его блага. Когда Саши не стало, я узнала, что за его гробом шли только Надя Харадзе - профессор консерватории, солистка Грузинской оперы, и умевшая быть верной Виктория Сирадзе, в то время секретарь ЦК Грузии.
За долгую жизнь видела разные работы знаменитых портных нашего века - Саша с его уникальным талантом был бы всемирно известным модельером, кутюрье высшего класса.
Помню вкус пончиков с заварным кремом в подвальчике на Вильяминовской, которые мы с Лелей (маминой сводной сестрой) покупали, идя на урок музыки, они стоили пять копеек, а на обратном пути в гастрономе на улице Кирова мы покупали жаренные на постном масле пирожки с мясом. А круглые цветные шарики мороженого на другом углу улицы Кирова! Туда нас по праздничным дням водили взрослые - это кафе еще живо, когда бываю в Тбилиси, хожу туда просто так, для воспоминаний. (Я написала это в 1991 году, но сейчас узнала, что в 1992 году страшная война «за независимость» уничтожила и это здание.)
По утрам мы просыпались от звонких голосов: «Самоварный песо-ок!» и «Мацони, мацони!» (кавказская простокваша) - это на осликах спускались с Окрохани крестьяне в город. Теперь их нет.
Летом 1937 года мы жили в местечке Кикети. Прелестный, чистый уголок - поля, холмы, дубовый лес, родник с ключевой водой и простор, простор. Это было последнее лето «той» жизни. Дачи снимали друзья родителей с детьми. Мы были совершенно свободны весь день, бегали к домикам, где отдыхали футболисты тбилисского «Динамо» перед игрой с испанскими басками летом 1937 года на стадионе в Тбилиси. Там мы впервые увидели настоящий крытый кегельбан, располагавшийся около дачи Филиппа Махарадзе, старого большевика (которого в 1990 году в Тбилиси развенчали и пытались уничтожить его могилу), и дачи Берии, возле леса с высоким забором, где, кажется, ни тот, ни другой никогда не появлялись.
В Кикети были большие поля - мы, дети, прятались в высоких колосьях, и наша собака нас очень быстро находила, когда мама ей приказывала: «Ищи Лелю» или «Ищи Нами». Бусенька нам давала стаканы с желтком и сахаром, ложки, и мы сами, взбалтывая и долго растирая, готовили на лугу возле леса «гоголь-моголь».
Много неожиданных мелочей всплывает в памяти - Леву Лазарева укусила чужая собака, и ему делали уколы от бешенства. Как можно вдруг стать бешеным от собаки? Это было для нас потрясением. У Адели Дарахвелидзе (друзья родителей) родился мальчик Кукури, у него была кормилица, - это тоже потрясение.
Бусенька - Нина Спиридоновна, Лелина и мамина мама, нас не баловала: вечером на ужин чередовались манная и рисовая каши - манная - любимая моя, а рисовая - Лели, роптать мы не смели, так что страдали и радовались по очереди через день. В то лето мы научились говорить слово «дура». Бусенька дала нам по листу бумаги, и каждая из нас должна была ставить самой себе палочку, отмечая каждую сказанную «дуру». К вечеру бумажки проверялись, нас обеих вели в маленький киоск на краю поля, где начиналась деревня, там продавались конфеты «суфле» - они казались невероятно вкусными: шоколадные, с тающей белково-фруктовой начинкой. Покупалась одна конфета - той из нас, кто в этот день меньше сказал плохих слов. Мы понимали, что это справедливо, так что сносили наказание терпеливо. Но большие квадратные конфеты мы очень любили, и к концу лета слово «дура» было забыто.
Прошли десятилетия, моя и Лелина жизнь в эти годы проходила рядом, и мы, желая друг другу доставить особую, только нам известную ностальгическую радость, дарили друг другу яркие, с серебряной полоской посередине конфеты «суфле». Я давно их нигде не вижу, вероятно, их уже нет, как и многого другого.
Вспоминаю фамилии тогдашних футболистов тбилисского «Динамо»: Дорохов, Шавгулидзе, Джорбенадзе, Гавашели... Мы выбирали себе среди них кумиров, любимчиков. Отец повез нас на знаменитую игру с испанцами в город, но наши любимцы баскам проиграли.
В то лето появились новые слова - «вражеский» и «арестовали». Что это такое, мы, дети, толком не понимали, только знали, что те, кого арестовали, куда-то исчезают. У нас возникла игра - искать на коробках спичек в нарисованном пламени подозрительное сходство с вражеской бородкой. Кто-то шепотом говорил: «Это Троцкий». Осенью Лейла Горделадзе под строжайшим секретом у себя дома показала мне какой-то плоский стеклянный квадратик красного цвета с профилем Троцкого, вытащив его из бельевого шкафа родителей и мгновенно спрятав обратно.
