Андрей Константинович, необычайно талантливый человек, архитектор, практик, теоретик, был удален от строительства в годы борьбы с космополитизмом и занялся биохимией. В этой области он добился интереснейших результатов, стал доктором наук. Умер рано - в пятьдесят шесть лет. Я его хорошо знала - осенью 1956 года мы вместе путешествовали на корабле вокруг Европы двадцать семь дней. Он был красив, вальяжен, мы слышали о его частых увлечениях. Он преподавал в Архитектурном институте. Там училась Леля, она рассказывала, как их курс уговорил Бурова читать у них лекции, послав к нему самую красивую студентку. Я рассказала об этом Андрею Константиновичу, и он, смеясь, подтвердил: «Да, когда я увидел ее ноги, я понял, что лекции этому курсу читать буду». В путешествие он отправился со своей постоянной возлюбленной и помощником по биохимической лаборатории Галей Андриевской. Он занимал огромный люкс, а Галя отдельную каюту. Несмотря на мои двадцать семь лет, мы очень подружились, Андрей Константинович всегда приглашал меня и моего мужа к себе. Мы плыли мимо Италии, Греции, он рассказывал нам о скульптуре, архитектуре этих стран. Как великолепно путешествовать с таким гидом!
В семье Буровых сохранился фильм, который он снимал в пути, там много дорогих мне кадров. В Афинах мы были уже почти без денег - хватало только на две чашки кофе. Мы гуляли по городу, отношения между нашими странами были тогда, видно, сложными, так как за нами постоянно шли двое полицейских. Я предложила попросить у них денег еще на две чашки кофе, так как нас четверо. С полицейскими мы, за целый день привыкнув друг к другу, улыбались, переглядывались. Но Андрей Константинович принял другое решение: «Нами, по чашке кофе выпьем мы, а Алеша и Галя с удовольствием выпьют по стакану воды, которую подают к кофе». Так мы и сделали.
На теплоходе Андрей Константинович заболел воспалением легких. Галя Андриевская не отходила от него, запрещала курить, пить кофе. Мы собирались у него в просторном люксе. Он говорил: зачем тогда жить, если не делать то, что тебе по душе?
Так он и жил: лаборатория стекловолокна в Москве, в Ленинграде лекции в Архитектурном институте. Жена Ирина Валентиновна и сын Валя, физик, из-за которого он остался в семье, а рядом друзья, подруги, бурная жизнь. Весной 1957 года Буров умер. Тогда я познакомилась с его невесткой Раей. Материально жили они с Валей трудно - он еще учился, и я привела ее на работу в Комитет по Ленинским премиям, куда только начали подбирать кадры. Рая окончила Московский университет, была филологом, знала итальянский язык. Позже свою энергию она направила на издание прекрасного сборника об Андрее Константиновиче. Работала в Комитете до конца его существования. Выросла дочь - так же, как и отец, физик. Теперь работает и живет с семьей в Америке.
Описывать Андрея Константиновича трудно - блистательный, талантливейший представитель русской интеллигенции, пострадавший так же, как это было у нас в стране со всеми яркими, самобытными личностями.
Буров в 30-х годах бывал в Детройте, в США. В 1936 году, окончив аспирантуру Академии архитектуры, посетил Италию, Грецию, Францию, где встречался с ведущими архитекторами: О. Перре, Ле Корбюзье. Изобретатель стекловолокна и многих технических новшеств, автор великолепной монографии об архитектуре, в которой он проявил удивительную для того опасного времени широту и творческую смелость мышления.
Я могла бы рассказать и о прекрасном человеке, режиссере фильма «Чапаев» - Васильеве. Их было двое, авторов фильма, режиссеров с одинаковой фамилией. В Комитете по Ленинским премиям я всегда чувствовала его доброжелательность, особенно после истории с собачкой, которую подбросила во время затянувшегося ночного заседания президиума Комитета, куда нас, референтов и консультантов, не допускали, и мы маялись в холле Художественного театра. Кто-то из билетеров театра принес крошечного щеночка, нервы наши были напряжены, усталость измотала, и я, не знаю почему, слегка приоткрыла дверь, где сидели заседающие киты Комитета, и втолкнула туда милого зверька. Голоса за дверью смолкли. Вышел разъяренный ученый секретарь Комитета и грозно спросил: «Кто это сделал?» Мы молчали. Добрый, почтенный Николай Николаевич Пушкин, великолепный знаток театра, работавший еще при Станиславском и Немировиче-Данченко (он плохо слышал), приложил ладонь к уху и спросил: «Что вы сказали?» В ту ночь об этом больше не говорили.
Но наутро Евгения Евгеньевна пришла бледнее обычного. И так всегда дрожавшая от страха перед гневом нашего прямого начальника - ученого секретаря, она боялась на меня смотреть. Все ждали грозы. Вечером в консерватории был концерт Давида Ойстраха. Билеты раздавала членам Комитета я. Выглядела я, вероятно, грустноватой, потому что Васильев спросил меня, что случилось. Я рассказала эту историю и добавила, что все боятся и что меня могут снять с работы, к тому же щенок, войдя в комнату президиума, оставил под собой лужицу. Васильев расхохотался: «Какая прелесть! Если у них нет чувства юмора, то это их беда, не думайте об этом».
История тихо забылась, но однажды в Международный женский день на работе организовали чай с пирогами, их делала одна из сотрудниц (особенно вкусными были с вязигой, это исконно русское блюдо, с тех пор я их не видела), мы пригласили и ученого секретаря. Пили вино за здоровье каждой из нас, и Николай Николаевич Пушкин, когда подошла моя очередь, сказал, что особенно полюбил меня после истории с собачкой. Все замерли. Что будет? Ведь это оставалось тайной. Ученый секретарь грозно посмотрел на меня: «Так это были вы? Не ожидал», - он не стал продолжать - то ли в честь праздника, то ли за давностью времен.
В годы работы в Комитете, кроме общения с интереснейшими людьми культуры и искусства страны, просмотра лучших спектаклей, выставок, концертов, запомнилось и еще кое-что. В конце 50-х годов рядом с нашим помещением занимались студенты МХАТа. Обычно наверху лестницы стояли Галя Волчек, Олег Ефремов, Евгений Евстигнеев. Эта группа молодых людей постоянно о чем-то возбужденно говорила, что-то сосредоточенно обсуждала. Курили, волновались. Так было каждый день после их занятий, к концу нашей работы. Тогда мы не знали, кто они.
Позже появился молодой театр «Современник» под началом Олега Ефремова, и он оказался эпохой в театральной жизни. И сейчас театр живет. Бессменно им руководит Галя Волчек. А мы были свидетелями его зарождения.
Во Всесоюзном агентстве по авторским правам, где я проработала около пяти лет, - другие впечатления, другие встречи. Агентство только что возникло, и я была единственным первые года два экспертом по музыке. Заявки на издания и на исполнение произведений советских композиторов приходили почти из всех стран. Особенно часто просили исполнить или издать произведения А. Шнитке, С. Губайдулиной, Э. Денисова, Г. Канчели, А. Тертеряна.
Списки всех заявок мы посылали в отдел культуры ЦК, зная конъюнктуру и отношение отдела к творчеству первых трех композиторов, я, чтобы не запретили исполнение музыки этих авторов, обычно в отчете разделяла их по месяцам, так меньше бросалось в глаза. Тогда удалось издать в Германии в издательстве «Ганс Сикорски», с которым у нас были рабочие и дружеские контакты, «Реквием» А. Шнитке.
Это сейчас смешно, но, когда пришел запрос на право издания, было ясно, что отдел культуры запретит. Я позвонила Альфреду Гарриевичу и предложила ему в заголовок внести полное название «Реквием из музыки к драме Шиллера "Дон Карлос"», а не просто «Реквием», что пугало чиновников, разрешение мы получили. Ноты были изданы, и у меня есть дорогой мне экземпляр с автографом А. Шнитке.
В агентстве царила суета, как в муравейнике. Не знаю, как в делах книжных, но музыка дохода не приносила, хотя ее исполняли во всем мире. Как-то на очередные переговоры с начальством приехал Г. Сикорски, владелец крупнейшего музыкального издательства в Гамбурге. Смеясь, он сказал мне: «В агентстве появился уже пятый заместитель у Панкина, а я за это время разбогател, ведь у вас нет библиотеки, и все исполнители обращаются за нотами ко мне». Так бестолково мы работали. Объяснять это руководству было бесполезно.
